Жалкая харчевня «У герцогини» казалась в зимние месяцы раем по сравнению с ледяной равниной. Когда готов отдать жизнь за место у огня и кружку горячего вина, не ругаешь дом, где надеешься все это найти, и не думаешь, что он вот-вот развалится. А внутри обстановка самая гостеприимная: тесно сдвинутые столы, дым от трубок, куры что-то клюют под ногами, и платить можно в тибо. С порога Наймита обдало запахом пота и шумом громких голосов.
– Милости просим, господин! – закричала Марго на всю харчевню.
«Милости просим», – этим приглашением Марго встречала королевских посланников и давала понять мятежникам, чтобы придержали языки. Марго указала Наймиту на пустую бочку, что служила столом, стоящую возле окна. Пока Наймит шел к ней, он слышал, как перевешивают кружки над стойкой. Донышко слева, горлышко справа – предупреждение для новых гостей, которые не слышали любезного приглашения. Значит, и они не станут болтать.
Усевшись на табурет, королевский советник исподтишка пригляделся к собравшимся. Он тут никого не знал, уж точно, зато все эти люди, похоже, о нем слыхали. Перестали гомонить и уставились на него. А он стал смотреть в окно на пустынную равнину, постукивая по бочке пальцами.
– Господин?
Подошел герцог Овсянский в коротком жилете поверх рубахи, из засученных рукавов торчали тоненькие ручки, а на лысой голове играли солнечные блики.
– Милости просим к герцогине. Что будете – пить или есть?
– И то и другое, спасибо.
– Очень хорошо. Сегодня у нас рагу из свиных ножек и паштет по-деревенски.
– Тысяча извинений. Я не ем мяса.
– В таком случае…
Овсянский покрутил головой, ища взглядом курицу, и остановил его на рыженькой, устроившейся возле огня.
– Омлет вас устроит?
– Вне всякого сомнения.
– Масло, лук, грибы?
– С удовольствием.
– А выпить?
– Стакан воды, пожалуйста. Скажите, вы тоже не местный? Я заметил у вас акцент.
Поэт взмахнул изящными ручками.
– Я издалека, из дальнего далека, но здесь обрел вторую родину.
Наймит, поглаживая подбородок, глядел задумчиво.
– Остров с большим будущим, я бы так сказал. Вы согласны? – спросил он.
– Согласен полностью.
– Мечта философа, – продолжал Наймит.
– Источник вдохновения, – поддержал Овсянский.
Несколько минут они изощрялись в похвалах чудесному острову Краеугольного Камня и дарам муз. Между ними протянулась нить взаимной симпатии, какая возникает между двумя чужаками. Растрогавшись, герцог позабыл о своих обязанностях и присел рядом с гостем за бочку. Слово за слово, разговор перекинулся на политику, а там и на совсем опасные темы. Когда Наймит признался, что читал «Власть», Овсянский отшатнулся и едва не опрокинулся на своем табурете.
– «Власть»… Подумать только, – проблеял он.
Наймит дружески подмигнул.
– Не говорите, что вы ее не читали, мой друг! Умнейший человек! С таким дарованием!
Марго за стойкой всеми силами привлекала внимание мужа, размахивая тряпкой. Все давно смотрели на нее, но только не поэт.
– Удивительное произведение, – продолжал Наймит. – Замечательное для одних, отвратительное для других, безупречно написанное для всех. Железная логика. К тому же остаться анонимом во что бы то ни стало – истинная черта гения.
Овсянский окаменел, только остренький подбородок подрагивал вопреки его воли.
– В особенности меня тронула одна фраза, и я ее запомнил, – сказал Наймит и стукнул себя по лбу указательным пальцем, словно помогая фразе выскочить из коробочки, где она лежала. – Погодите… Да. Примерно так: «Я всегда восхищался Краеугольным Камнем, именно восхищение заставило меня задуматься: каким же станет королевство, если воплотит свою мечту о счастье?» Этот пассаж замечателен, и я вам скажу почему. Местный житель написал бы: «Я всегда любил Краеугольный Камень». Однако наш таинственный Т. Б. предпочел глагол «восхищаться».
Наймит сложил на столе руки и склонил голову набок. С тех пор как он увидел оставленный во дворце придворным поэтом чемодан, а главное – письма, подписанные его именем, он с наслаждением ждал этой минуты – минуты, когда Теодорус Будвиг обнаружит себя. И нанес завершающий штрих:
– «Власть» написана иноземцем.
Герцог Овсянский смертельно побледнел, казалось, его лицо фосфоресцирует в лучах зимнего солнца. Подбородок подергивался в подтверждение догадки Наймита. Дальнейшее требовало особенной деликатности. Советник короля не собирался выдавать Т. Б. Жакару, но и сам не записывался в тебеисты. Значит, якобы оставался в неведении.
– Иноземцем, как вы и я, господин Овсянский, хотя, разумеется, ни вы, ни я его не писали. Но я подумал: а что, если вы знаете кого-то…
Наймит не договорил.
– Кого? – пискнул Овсянский.
– Кто подошел бы под мое описание.
Успокоенный Теодорус вздохнул с неописуемым облегчением:
– Нет, не думаю. Точно скажу: не знаю. Мне очень жаль, поверьте.
Наймит пожал плечами:
– Что поделать… Вопрос остается открытым. Ваше заведение, как я вижу, любят. Народу много. Если вдруг кто-то вам внушит опасения, поделитесь со мной, буду благодарен.
– Разумеется…
Овсянский не договорил, потому что к ним тяжелым шагом приближалась Марго.
