Управляющий уже приобрёл трёх старых волов, мяско которых послужит праздничным ужином, а вместо вина рабы будут хлестать разведённую брагу. Чтобы они быстрее угомонились и не доставляли хлопот охране, которой тоже нужно отдать дань уважения царю подземного мира, в неё добавляли грибной порошок, вызывавший тяжкий сон и мрачные видения.
Но Олкада мало интересовало, как будут праздновать невольники и надсмотрщики опостылевшего "Щедрого куста".
Ему во что бы то ни стало необходимо перехватить гонца, который должен завтра заехать на рудник по пути в Радл.
Пользуясь своими связями при дворе Императора, сенатор Касс Юлис Митрор сумел договориться о том, чтобы военные гонцы, которые каждые десять-двенадцать дней отправлялись из крепости Ен-Гадди в столицу, по пути заезжали на рудник и забирали предназначенную для отправки в Радл корреспонденцию.
Ещё днем, высчитывая очерёдность, Олкад понял, что по воле богов это должно случиться как раз завтра. Значит, письмо надо подготовить уже сегодня. Неизвестно, посчитает ли покровитель важной новость о появившейся из-за океана родственнице, но молодой человек знал, что обязан ему об этом сообщить. Однако адресовать послание напрямую сенатору — он всё же не решился, предпочтя написать отцу, а уж тот, как личный секретарь Касса Юлиса Митрора, пусть думает: сообщать о Нике Юлисе Террине или нет?
С сожалением подумав о дороговизне масла для светильника, писец пододвинул к себе навощённые дощечки и стал торопливо царапать на них буквы медной палочкой.
Вкратце описав своё знакомство с внучкой сенатора Госпула Юлиса Лура, он из природной скромности умолчал об Асте Бронии, зато подробно изложил рассказ девушки о спасении своих родителей и её собственных приключениях. Не забыл молодой человек перечислить имена тех, кому Лаций Юлис Агилис адресовал письма в Радл, а так же упомянул о фамильном перстне младших лотийских Юлисов.
В заключение Олкад поведал отцу, что откликнувшись на горячую просьбу Ники Юлисы Террины, он дал согласие представлять её интересы на судебном процессе, поскольку девушка со свойственной всем представителям этого древнего и уважаемого рода здравомыслием предпочла столичного адвоката.
Прямых, конечно, нет улик,
Но в подозренье вы великом.
Лопе Де Вега «Собака на сене»
Хотя Ника время от времени просыпалась, вслушиваясь в зловонную тишину, ночь прошла спокойно. На противоположном конце каменной лежанки, заграбастав под себя всю солому, до которой смогли дотянуться, свернувшись в клубок, спали проститутки, то и дело вскрикивая во сне. Тихонько похрапывала в своём углу Калям.
Опасаясь простудиться, новая узница даже не пыталась спать лёжа, так и просидела, скорчившись в углу. Иногда она с наслаждением вытягивала затёкшие ноги, но царивший в камере холод, заставлял вновь прятать их под плащ.
Никто из старожилов камеры больше не пытался приструнить новенькую, тем самым автоматически признав за ней право верховодить в их крошечном коллективе.
За ночь переполнявший низкое помещение смрад стал, кажется, ещё нестерпимее. Из соседних клетушек часто доносился чей-то хриплый, рвущий грудь кашель, громкое бормотание, тяжёлый, с присвистом и бульканьем храп.
"Если здесь так холодно и воняет, — сквозь дрёму думала девушка, плотнее закутываясь в плащ. — То каково в подвале? Брр-р!!!"
Поёжившись, она прикрыла глаза, надеясь ещё немного подремать.
Утро в тюрьме начиналось рано. Первые недовольные голоса стали раздаваться ещё тогда, когда звёздную черноту за крошечными зарешеченными окнами сменила серая предрассветная хмарь.
В их камере первыми проснулись проститутки. Шёпотом ругаясь и стуча зубами от холода, они поочерёдно воспользовались лоханью, после чего, прижавшись друг к другу, принялись шушукаться, то и дело поглядывая на мирно посапывавшую Нику.
Следующей, кряхтя и охая, встала Калям.
Громко прочистив нос, она спросила, вытирая пальцы о подол:
— Госпожа ещё не проснулась?
— Вроде бы нет, — равнодушно прошепелявила Кирса.
— Уже да, — проворчала девушка, с наслаждением вытягивая ноги.
Чувствуя себя голодной, злой и не выспавшейся, она проделала несколько гимнастических упражнений, разминая застывшие от неудобной позы мышцы, стараясь при этом, чтобы с изумлением наблюдавшие за ней сокамерницы не заметили ни пояса с деньгами, ни ножа на голени.
— Вы, госпожа, вчера обещали рассказать, как попали сюда, — напомнила Калям, когда Ника, вновь накинув плащ, забралась на лежанку.
Почесав искусанную то ли блохами, то ли вшами подмышку, та пожала плечами.
— Слушайте, если интересно.
Решив поведать сокамерницам свою историю, путешественница стремилась не только заглушить чувство голода и хоть чем-нибудь заполнить нестерпимо медленно тянувшееся время, но и отрепетировать своё выступление на будущем судебном процессе, ибо полагала, что этригийских судей не сможет не заинтересовать непонятно откуда взявшаяся родственница столичных аристократов.
