— Я забыл предупредить тебя, — сказал он: — Приготовь жаровню с углями.
И он бросил в фартук жены оставленную «благодетелем» пятифранковую монету.
— Жаровню с углями? — переспросила жена.
— Да.
— Сколько мер?
— Две.
— Это стоит тридцать су. А на остальное я куплю что-нибудь для обеда.
— Нет, не купишь, черт возьми!
— Почему?
— Не вздумай истратить всю монету в сто су!
— Но почему же?
— Потому что и мне придется купить кое-что.
— Что такое?
— Да уж я знаю что.
— А сколько денег тебе понадобится?
— Где тут ближайшая скобяная лавка?
— На улице Муфтар.
— Ах да, знаю, на углу. Я видел ее.
— Но скажи же мне, сколько понадобится тебе на свою покупку?
— Пятьдесят су или три франка.
— Немного же останется на обед.
— Сегодня не до еды. Нам предстоит кое-что получше.
— Хорошо, мой дорогой.
Жондретт затворил дверь, и Мариус слышал, как он прошел по коридору и поспешно спустился с лестницы.
В эту самую минуту на колокольне Сен-Медара пробило час.
У Мариуса, несмотря на всю его мечтательность, был, как мы уже говорили, твердый и энергичный характер. Привычка к одиночеству и размышлению, развив в нем участие и сострадание, может быть, несколько ослабила способность раздражаться, что, впрочем, не мешало ему негодовать и возмущаться. Доброжелательность брамина соединялась в нем со строгостью судьи. Он жалел жабу, но раздавил бы змею. А теперь перед ним была как раз нора змей. Глаза его были устремлены на гнездо чудовищ. «Нужно уничтожить этих негодяев!» — думал он.
Против ожидания Мариуса тайна загадки не разъяснилась, окружавший их мрак даже как будто еще более сгустился. Ничего нового он не узнал о прелестной девушке из Люксембургского сада и о старике, которого называл Лебланом, — ничего, кроме того, что их знает Жондретт. Из темных намеков этого человека он понял лишь одно: что готовится какая-то ловушка, неизвестная, но ужасная, что отцу и дочери грозит большая опасность — отцу точно, дочери весьма вероятно, что нужно их спасти, что нужно расстроить ужасные замыслы Жондретта, разорвать паутину этих пауков.
Он с минуту смотрел на жену Жондретта. Она вытащила из угла старую железную печку и рылась в железном хламе.
Мариус тихонько спустился с комода, стараясь не делать никакого шума.
Несмотря на весь свой ужас перед тем, что готовилось, и отвращение, которое возбудили в нем Жондретты, он испытывал удовольствие при мысли, что ему, может быть, удастся оказать услугу любимой девушке.
Но как поступить? Предупредить тех, кому угрожает опасность? А где их найти? Ведь он не знает их адреса. Они на минуту появились у него перед глазами и снова исчезли в бездонных глубинах Парижа. Подождать Леблана около двери и, когда он придет, предупредить его об опасности? Но Жондретт и его товарищи заметят, что он караулит у дверей. Это место пустынное, сила будет на их стороне, они найдут средство схватить или удалить его, и тот, кого Мариус хочет спасти, погибнет. Недавно пробил час, а засада готовится к шести. В распоряжении Мариуса было пять часов.
Оставалось только одно.
Он надел свой новый сюртук, повязал на шею платок, взял шляпу и вышел так тихо, как будто ступал босыми ногами по мху.
К тому же жена Жондретта все еще рылась в старом железе.
Выбравшись из дома, Мариус отправился на улицу Пти-Банкье.
Дойдя до середины ее, он пошел вдоль выходившей на пустырь стены, настолько низкой, что в иных местах через нее можно было перешагнуть. Он шел тихо, озабоченный, снег заглушал его шаги. Вдруг совсем близко от него послышались голоса. Он обернулся; на улице не было ни души, а между тем он ясно слышал звук голосов. Ему пришло в голову заглянуть через стену, мимо которой он шел.
Там действительно сидели на снегу, прислонившись к стене, двое мужчин и тихо разговаривали между собою. Лица их были ему незнакомы; один был бородатый, в блузе, другой — лохматый, в рубище. На бородатом была греческая феска; товарищ его был с открытой головой и со снегом на волосах.
Перегнувшись через стенку, Мариус мог слышать их разговор.
Лохматый толкнул товарища локтем и сказал:
— С Патрон-Минетом дело, наверное, выгорит.
— Так ли? — спросил бородатый.
— Каждому достанется пятьсот кругляков, а засадят, в худшем случае, на пять или на шесть и, самое большее, на десять лет.
— Да, вот от этого уже не отвертишься, — нерешительно сказал бородатый, дрожа от холода в своей греческой феске. — На это не всякий пойдет.
— Да говорят же тебе, что дело выгорит, — возразил его товарищ. — Фура дяди Как-Бишь-Его будет запряжена.
Потом они начали толковать о мелодраме, которую видели накануне в театре Гетэ.
Мариус пошел дальше.
Ему казалось, что загадочные слова этих людей, сидевших на корточках на снегу и так таинственно прятавшихся за стеной, имели некоторое отношение к ужасным замыслам Жондретта. Это, по всей вероятности, было то самое «дело».
Мариус направился к предместью Сен-Марсо, и в первой попавшейся по пути лавке спросил, где ближайший полицейский участок.
