Мы не спешим с ответом и задаем, очередной вопрос:
- Тут должна быть рота СС. Это какая деревня?
- Порохня.
- Какая Порохня? Суземского района? - наугад спрашиваю я.
- Нет. Это Украина. Середино-Будский район.
Я чуть было не поперхнулся.
- А где Страчево? - спрашивает Рева.
- Оно будет слева, отсюда далековато.
- А может, справа? - не унимается Рева.
- Нет, зачем же справа. Тут же близко Киевская железная дорога.
Только этого нам и не хватало!
- А Полывотье далеко? - спрашиваю, чтобы прервать паузу.
- То близко. Километров с десять будет.
- Ну, чего ж ты молчишь, барбос? Це ж туда должна проследовать рота СС с акцией на партизан, - возбужденно говорит Рева.
- А! Тогда она прошла через Страчево, - тоже обрадовался полицейский.
- Ты видел? - перебиваю я.
- Нет, зачем. Вот господин начальник говорит, - кивает полицай на Реву.
- Значит, все в порядке. Веди нас к начальству, - приказываю я.
Медленно подъезжаем к дому. Полицейский семенит рядом. Из полуоткрытых дверей несутся переборы гармошки. У крыльца несколько человек. Полицейский что-то говорит одному из них, и тот быстро вбегает в дом.
На крыльце появляется мужчина среднего роста в накинутой на плечи немецкой шинели. Походка виляющая, - очевидно, пьян.
- Начальник полиции. - Он как-то странно бубнит себе под нос. - Кому имею честь представиться?
Протягиваю документ. Рева подсвечивает фонариком. Начальник полиции старательно вычитывает немецкие слова и наконец выдавливает из себя:
- Так, ясно. Очень приятно. Чем могу служить?
- Дорога на хутор Михайловский спокойна?
- Да как вам сказать... Всякое бывает, раз на раз не приходится.
- А у вас что за сборище?
- Друзья. Время коротаем.
- Ну что ж, посмотрим, как вы время коротаете. Надеюсь, вы не возражаете?
- Прошу простить, господа, – начальник полиции смущен. - Семейный праздник. Именины. Несколько подвыпили. Сами понимаете...
Большая комната. Пахнет самогоном и потом. Стол заставлен бутылками и всяческой едой. Заманчиво пахнет жареной свининой. Уронив на стол лохматую голову, среди луж самогона, объедков и окурков подхрапывает верзила в немецком кителе. Остальные - с десяток мужчин и три девушки - стоят и настороженно смотрят на нас. Возглас Ревы заставляет всех вздрогнуть:
- Стул господину начальнику!
Мужчины услужливо бросаются к нам. Предлагают раздеться, наперебой приглашают к столу пригубить чарочку с мороза.
- Нет, мы сыты и торопимся. Только посидим немного, посмотрим, как веселится молодежь.
Гармонист разводит мехи трехрядки, начинаются танцы. Мы с Ревой приглядываемся к окружающим. Большинство сравнительно молоды. Все в немецких кителях. Только один - маленький, щупленький - в пиджаке и рубашке с открытым воротом.
Неподалеку от меня сидит пожилой полицейский. Худое бледное лицо. Лысый череп. Тонкие бескровные губы. Бородка клинышком неопределенного цвета. Колючие жесткие глаза. Сколько ему лет? Может быть, за сорок, а может, и за шестьдесят. Из породы тех людей, чей возраст точно известен только ему самому. Он не пьян. Положив ладони на колени, равнодушно и безразлично смотрит на танцующих. Перехватив мои взгляд, умильно улыбается, а глаза по-прежнему холодные, пустые.
У стены стоит девушка - невысокая, худенькая, одетая в скромное легкое платье. Нервно комкает платок. В глазах, больших, карих, таких ясных глазах, растерянность. К ней подходит полицейский в распахнутом кителе, с потухшей папиросой во рту и пьяным голосом приглашает на танец. Девушка смущенно отказывается.
- Товарищ Галя, видать, приобщилась комсомольских таинств, - раздается елейный голос того лысого, что минуту назад сладко улыбался мне. - Ты, Федор, чужероден ей. Оставь, не береди до смерти чистую комсомольскую душу.
Девушка вздрагивает, как от хлесткого удара кнутом. Съеживается, опускает голову и покорно кладет руку на плечо полицейского. Она танцует, с трудом переставляя ноги, поминутно сбиваясь с такта.
Что привело ее в этот дом? Страх за жизнь? Неумение найти место в борьбе с врагом? Хочется взять Галю за руку и увести прочь отсюда - к Лизе Поповой, к Марии Кениной, к нашим замечательным ребятам...
Рева тяжело дышит, ерзает на стуле, перекладывает то одну, то другую ногу. Пристально, не отрываясь, смотрит он на Галю, смотрит так, что мне показалось: еще секунда - и Павел ринется с кулаками на ее партнера - полицая с папиросой в зубах.
Крепко сжимаю руку Павла и невольно оборачиваюсь, поймав на себе взгляд лысого. Он, вероятно, заметил странное выражение глаз Павла и мое движение. На лице - удивление, но оно тотчас же смывается дежурной улыбочкой. Опасный, мерзавец. Ну что ж, пойду в разведку.
- Комсомолка? - подсев к нему, киваю головой на Галю.
- Да, была. Но не опасная. Жить хочет да и больно красивая. Было немного - грех комсомольский приняла. Теперь гордыню ее сокрушаем, возвращаем заблудшую овцу на стезю добродетели.
- Что это вы таким божественным языком разговариваете?
- Привычка-с. Баптист я. Проповедником был. По колхозам ходил, слово божье в народ нес.
- Нехитрая работа.
