- Каратели пришли вчера утром, - рассказывает она. - Заняли школы. Собак разместили в классах. Все стены коридоров заставили лыжами. Мины укладывали прямо на улице, штабелями, как дрова. Буровихин все время проводит с комендантом: такие друзья - водой не разольешь. Мне поручил считать карателей. Да разве это можно? Как мошкара, вьются по всему Трубчевску. Сегодня с утра они дважды выходили в бой. И дважды их колотили. Последний раз с правого берега не меньше тридцати раненых привезли... Ко мне на минуту забежал Буровихин и велел идти к вам. Сам он задерживается. Сказал: «Один узелок хочу развязать». Передать велел, что комендант и фашистский полковник ругаются так, что вот-вот подерутся. Полковник кричит: разведданные коменданта ни к черту не годятся, его подвели, комендант ответит за потери. Комендант же кричит, что каратели не умеют воевать...
Приехал капитан Новиков. Он, как всегда, подтянут.
- Разрешите обратиться, товарищ комиссар. Доставил полковой и два батальонных миномета. Три дня с Григорием Ивановичем по лесу бродили... Ну и старик! Снегу по колено, а он словно летом по дорожке шагает - не угонишься. Будто по своему родному дому ходит. Найдет какую-то ему одному известную примету - сломленную ветку или зарубку на дереве - и приказывает: «Копай!» Ни разу не ошибся. Оказывается, он разобрал минометы и рассовал части по лесу... Собрали их, смазали, даже опробовали, и вот... - Новиков с гордостью показывает свое хозяйство. - К бою готовы, товарищ комиссар!
- Готовы? - переспрашиваю я. - А ну-ка два залпа по казармам в Трубчевске!
С воем летят первые партизанские мины через Десну. Трубчевск молчит.
Еще залп. В городе вспыхивает пожар. Густой дым поднимается над Трубчевском. Слышны беспорядочные одиночные выстрелы.
Спускаются сумерки. Над городом стоит зарево. Выстрелы смолкли. Тишина.
На рассвете, оставив Иванченкова и Новикова в Бороденке, возвращаюсь в Слободу.
В Слободе меня дожидаются Бородавко, Пашкович, Рева. Начинаю рассказывать им о бое с карателями, но Лаврентьич перебивает меня.
- Погоди, комиссар. Знаем. Читай, - и протягивает бумажку.
- А теперь вот это читай.
Смотрю на лист бумаги, чувствую, как руки дрожат, но не в силах унять эту дрожь. Буквы прыгают перед глазами.
Перечитываю еще и еще раз, словно хочу окончательно увериться, что это не сон, и я правильно понял смысл радостной весточки с Большой земли.
Поднимаю глаза. На меня взволнованно смотрит Богатырь.
- Дождались, Александр!
Ранним утром, когда солнце еще не поднялось над горизонтом, и все тонуло в предрассветной морозной мгле, мы с Богатырем и Пашковичем подъезжаем к дому Клавы - единственному уцелевшему дому на разоренном разъезде Нерусса. Сегодня здесь должна открыться партизанская конференция.
Нас встречает Паничев - член бюро Суземского райкома, и ведет в «зал заседаний». Небольшая комната, освещенная керосиновой лампой. Два стола, сдвинутых вместе. Неизвестный мне человек покрывает их бумагой и раскладывает тетради и карандаши против каждого стула.
- По всем правилам готовитесь, - улыбается Богатырь.
- А почему бы не так? Дороги занесены снегом. Кругом заставы. Прошу располагаться и чувствовать себя как дома.
Приезжают Алексютин, Воронцов, Погорелов, Бондаренко.
- Поздравляю, товарищ Сабуров, с подкреплением! - здороваясь со мной, говорит Бондаренко.
- Подкреплением? Каким? - недоумеваю я.
- Вчера виделся с Боровиком, Погореловым, Воронцовым. Они решили остаться в Брянском лесу. Я не возражал... Может быть, вы против? - и Алексей Дмитриевич хитро и радостно улыбается.
- Нет, возражений у меня нет, - смеюсь я к крепко жму ему руку.
В комнату входит Егорин и укрепляет на стене красное знамя. На нем золотом вышито: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» И голоса сразу смолкают. Все встают и молча смотрят на это родное, близкое, каждой складочкой знакомое знамя. Кажется, сюда, на этот глухой разъезд, затерянный среди снегов, партия прислала его, чтобы помочь нам и еще раз напомнить о долге перед Родиной, народом, армией.
Хлопает дверь. На пороге Боровик. Он быстро оглядывает комнату и на мгновение замирает, увидев красное знамя. Потом, ни с кем не поздоровавшись, быстро подходит к нему. Вытянувшись по-военному, он молчит, но, кажется, всем сердцем своим рапортует партии.
