— Отрицание? — с дикой страстью воскликнул Арнульф. — Я не отрицаю того, что присутствовал при этом и помогал скрыться капитану с его отрядом. Если бы я мог сделать больше, я сделал бы больше! Я никогда не отрицал, что ненавижу вас, датчан, всей силой своей души, что душой и телом я принадлежу немцам. Если вы за это называете меня шпионом и изменником, пусть будет по-вашему! В моей стране, в моем народе это назовут иначе. Сзывайте свой военный суд, применяйте ко мне ваши права, но мое право — где и как я только могу помогать тем, кто хочет освободить нас от вашего ига. Я сделал это, и если бы был свободен, сделал бы еще раз! Вот вам мое признание, а теперь расстреляйте меня!
В этом взрыве страсти было столько ярости и силы, что наместник и граф невольно отшатнулись. Они испугались человека, стоявшего пред ними со связанными руками, но с неукротимой страстностью бросившего им в лицо свою ненависть. Обернулся и Гельмут и со смешанным чувством изумления и неудовольствия смотрел на арестанта, осмелившегося говорить таким тоном перед лицом смерти.
В этот миг раскрылись двери, ведущие в покои старой баронессы, и вдова барона Мансфельда появилась сама, страшно взволнованная.
— Я не могу поверить страшной вести! Неужели это действительно правда, Арнульф?
И она сразу замолчала: картина, представившаяся ее взору, говорила достаточно ясно, а тут еще Отто устремился к бабушке.
— Да, бабушка, его связали как преступника, за то, что он спас Фрица!
— И это в замке моего внука? — с горьким упреком сказала баронесса, обращаясь к наместнику.
— Я должен просить вас, сударыня, предоставить мне распоряжаться по своему усмотрению, — с холодной невозмутимостью продолжал Хольгер. — За все я беру ответственность на себя.
— Да разве вы не слышите, что творится на дворе? Возмущение растет с каждой минутой! Сюда вернутся и силой освободят Арнульфа Янсена.
— Я уже позаботился о том, чтобы этого не случилось, — объяснил Хольгер, но факты, по-видимому, опровергали его самоуверенность, так как в комнате отчетливо слышались шум и дикие, грозные крики; толпа добралась до самых дверей замка.
Все невольно замолчали, прислушиваясь. Рев бушующего моря смешивался с ревом угрожающей толпы, требовавшей своего предводителя, а теперь сюда примешался еще третий голос, но такой тихий, что его услыхал только один хозяин замка, умоляющий и нежный, и маленькая ручка легла на его плечо.
— Гельмут!.. Гельмут!
— Что ты хочешь, Элеонора? — спросил барон, обернувшись к ней вполоборота.
— Ничего, если ты спрашиваешь у меня!
— Зови меня на помощь любому, но не этому Янсену!
— Почему же?
— Потому что я ненавижу его и потому что он платит мне ненавистью в десять раз большей!
Элеонора с изумлением молча смотрела на него, ничего не понимая. В это время из соседней комнаты, окна которой выходили во двор замка, пришел Лоренц; старик дрожал всем телом.
— Крестьяне ворвались в ворота, — сообщил он. — Весь двор кишит людьми, они пытаются взломать двери. Офицер грозит открыть по ним огонь! Господин наместник, вы и себя, и нас подвергаете неизмеримой опасности, доводя до крайности.
— Ну, господин доктор, как вы, так и господа Мансфельд можете быть спокойны, — иронически ответил Хольгер. — Мятежники отлично знают, какими симпатиями они пользуются в замке.
— Но это действительно, кажется, становится серьезным, — тихо заметил Оденсборг наместнику.
Спокойствие того, очевидно, было напускным, так как он ответил таким же тоном:
— Действительно, похоже, что это серьезно. Во всяком случае нам необходимо убрать Янсена. На одно слово, граф! — и, отведя Оденсборга в сторону, он стал что-то тихо и оживленно говорить ему.
Элеонора между тем приблизилась к пленнику; вести со двора придали ей новое мужество.
— Арнульф, они придут! — с блестящими глазами вполголоса промолвила она. — Они выломают двери и освободят вас!
Янсен мрачно, но решительно покачал головой.
— Нет! Если бы я был во главе их, они, может быть, и совершили бы этот подвиг, но толпа без предводителя не выдержит огня, а что солдаты будут стрелять, я знаю: им дан такой приказ.
— Тогда я освобожу тебя! — воскликнул Отто, хватаясь за саблю, которую оставил у стены, отправляясь с воспитателем в парк.
Баронесса в ужасе всплеснула руками.
— Отто, ради Бога, не делай сейчас глупостей!
— Но, бабушка, Арнульф не должен погибнуть, и к тому же так постыдно погибнуть! — с жаром воскликнула Элеонора.
На мрачном лице пленника мелькнуло нечто вроде улыбки при звуках милого голоса, дрожавшего от страха. Но это продолжалось лишь один миг.
— Вы думаете так потому, что ваши избавители уже настолько близко, что завтра утром могут быть здесь? Да, вот это-то больше всего и огорчает меня. Всю свою жизнь я мечтал и надеялся, что настанет, наконец, день избавления, всю свою жизнь я положил на это. Смерть после него мне безразлична, но умереть теперь, может быть, за несколько часов до того, как займется заря свободы!.. О, это крайне тяжело!
