Наместник, между тем, окончил свой короткий разговор с графом, в то же время ни на минуту не теряя из вида Янсена, как будто особенно боясь его попытки к бегству.
Правда, все выходы замка были заняты солдатами, а в комнате, кроме трех женщин, находились только старый испуганный доктор Лоренц да юноша Отто, попытка которого схватить саблю вызвала лишь презрительную улыбку на устах обоих датчан. На самого хозяина замка они не обращали внимания; в таких обстоятельствах с ним не считались, да и он все еще стоял у окна, глядя на бушующее море.
— Значит, в верхнюю башню, — сказал Хольгер графу, — в ней надежнее всего. Ваши два лакея отведут туда арестанта, а я буду сопровождать его. Янсен, приготовьтесь следовать за мною!
— Куда? — спросил Янсен.
— Туда, куда я вас поведу.
Словно защищая его, Отто положил руку на плечо пленника.
— Арнульф, не ходи! Мы больше не увидим тебя!
— К чему бороться? Ведь я связан! — сурово ответил Янсен.
Элеонора все еще стояла рядом с ним и вдруг тоже сделала движение, словно желая удержать его.
— Арнульф!
Янсен медленно повернул голову, и его долгий и печальный взор упал на ее прекрасное лицо, которое, как он считал, видел сегодня в последний раз.
— Прощайте, фрейлейн Нора! Я не могу дать вам на прощанье руку, но знаю, что вы не назовете меня шпионом. Вспомните завтра рано утром обо мне. Я также буду думать о вас, когда… — его обычно суровый голос звучал необыкновенно мягко, но, словно сердясь на себя за эту слабость, он внезапно умолк, закусив до крови губы. — Прощайте!
— Довольно болтать, — перебил его Хольгер. — Можно попросить вас, граф, позвать слуг?
— Сейчас, — ответил Оденсборг, направляясь к двери, но в тот же миг его пасынок покинул свое место у окна к с мрачной решимостью устремился к нему.
— Остановись, папа! Ты никого не будешь звать! Для таких дел нельзя использовать наших людей!
— Гельмут, что с тобой? — поразился граф, в то время как другие удивленно смотрели на молодого владельца замка, бледного от волнения, но решительного и твердого.
— Что это значит, господин барон? — возмущенно спросил Хольгер.
— Это значит, что хозяин в Мансфельде — я, а не мой отец, и что я напоминаю вам об этом, господин наместник! — резко произнес Гельмут.
Хольгер смерил его изумленным и одновременно надменным взором.
— Вы, кажется, забываете, во имя кого я нахожусь здесь, — дерзко сказал он.
— А вы забываете, где вы находитесь. Это — мой замок; здесь приказываю я, один я, и более не буду терпеть чужое насилие, чужие приказы!
Его слова звучали необыкновенной энергией, это был настоящий тон господина и повелителя, который впервые услышали из этих уст, и в нем было столько силы и величия, что наместник стушевался, а остальные словно онемели от изумления. Лишь глаза Элеоноры засверкали, и она прошептала с глубоким вздохом:
— Ах, наконец-то, наконец!
— Но, Гельмут, подумай только, против кого ты идешь, — предупреждающе произнес граф Оденсборг. — Наместник действует по поручению главнокомандующего.
— Главнокомандующий может приказывать стеречь своих арестантов в другом месте, — перебил его Гельмут. — Мой замок — не тюрьма, а эта комната — не следственная камера. Здесь, в Мансфельде, преступников нет, и я не предоставлю своего дома к услугам полиции и палачей.
На последних словах он сделал особое ударение.
Но едва ли кто расслышал их. Арнульф Янсен, из-за которого загорелся весь сыр-бор, стоял так, словно его это совершенно не касалось. Его лицо покрылось бледностью, но он смотрел не на датчан, не на барона, внезапно превратившегося в защитника; его взгляд замер на сияющем лице Элеоноры. Все остальное, казалось, не существовало для него.
— Арнульф, ты слышишь? — торжествующе спросил Отто.
— Да, слышу и вижу по ее глазам! — не отрывая взгляда от Элеоноры, глухо ответил Янсен.
— Вы как будто желаете присоединиться к тем мятежникам внизу? — сказал Хольгер, бросая на молодого барона грозный взгляд.
— Это крестьяне из моих поместий, — последовал холодный и твердый ответ, — и они хотят освободить одного из моих земляков. Если они проникнут сюда, я не закрою перед ними дверей.
— Это заходит, наконец, слишком далеко! Неужели, граф, вы можете терпеть это от сына? — окончательно не владея собою, воскликнул Хольгер.
Тогда Оденсборг сделал последнюю попытку вступиться.
— Гельмут, я заклинаю тебя, я требую от тебя…
— Оставь меня! — даже не дал закончить ему Гельмут. — Мы поговорим с тобой об этом после. Не пытайся направить меня на прежний путь безволия, это уже прошло. Теперь я знаю, где мое место; ты сам указал мне его, заставив присутствовать при такой сцене. Ты принудил меня выбрать, где мне быть — с вами или против вас. Так вот, — я, — перейдя на сторону пленника, он высоко закинул голову, — я избрал: я за свой народ и за свою родину!
— Гельмут! О, ведь я знала это! — страстно вырвалось у Элеоноры. — Я знала его лучше, чем все вы!
— Да, чем все мы! — беззвучно повторил Арнульф.
