— А я любил по выходным в Коломенское ездить, — вдруг проговорил Никита как-то мягко и дружелюбно, — или по старой Москве походить, где людей мало.
— Эй, Семен, ты что здесь делаешь!? — закричал вдруг Никита на молоденького паренька, подъехавшего на взмыленной упряжке.
— Я, это…, спросить хотел… у Олега Ниловича… как там мои? — чуть запинаясь, начал тот.
— А до вечера потерпеть не мог!? — прервал его Никита и еще строже добавил: — А ну, мигом в стадо, спросить хотел, ишь ты, помощник!
Парень послушно развернулся и опять погнал оленей к горам.
— Суров! — заметил Виталий.
— Толковый парень! Года через два хорошим пастухом станет, — неожиданно с похвалой отозвался о пареньке Никита.
— Да, слушай у меня тут тоже всякого добра… — Виталий приподнял сумку.
— Гостинцы что ли?
— Ну, вроде того…
— Во-он туда, — Никита махнул рукой в сторону нарт, — поставь на самую высокую, а то собаки вмиг «распишут», в руки не возьмешь. Женщины на ночь уберут.
— Но у меня там паста, зубная щетка, бритва… — начал было Виталий.
— Че-ерт, а у нас как назло сегодня воду горячую отключили! Ну, надо же, как тебе не повезло! — Никита остановился и всплеснул руками.
«Ну и ерши эти Саамовы! Воспитал Нилыч сынков!.. Поди, и внуки такие же колючие?»
— Не обижайся, Виталий Николаевич, — Никита словно подслушал его мысли, — это с утра со мной. Пойдем чай пить.
— Я что-то Василия не вижу? — Виталий тоже с удовольствием прервал неприятную перестрелку с Никитой.
— Васька во-он там, за тем перевалом стоит. Там его стадо. Вечером обязательно будет. Ну, так ты к отцу пойдешь чай пить или ко мне?
— Думаю к Олегу Ниловичу сначала.
— Ну и правильно. Потом давай ко мне, хочу поделиться кое-какими мыслями, да и показать есть что…
Стойбище опустело. Лишь женщины время от времени продолжали пробегать по своим хозяйским делам. А так больше ни одного человека, одни упряжки с оленями да собаки.
— Виталий Николаевич, айда чай пить, — неожиданно позвала пожилая женщина из первого чума, — проходите…
— Да, да, спасибо…
Виталий впервые входил в легендарное жилище кочевников. Вслед за женщиной он нырнул в проем, развернулся, запахнул за собой мягкую «дверь» и ослеп. Ослеп и натолкнулся на стойкий запах, как на препятствие. Густо замешанный на дыму, прелых шкурах, вареном и сыром мясе, птичьем пуху, псине, горячем дереве, металле, коже и многом другом чем-то забытом, из далекого, далекого прошлого, которое вдруг вернулось и напомнило Виталию о себе.
Пообвык, присмотрелся. Увидел прямо перед собой розовые, затухающие угольки костерка, над которым черными пятнами нависали огромный котел и немаленький чайник, лица справа и слева от очага. Рассмотрел ребра жилища, которые метнулись вверх, и там, то ли от испуга, то ли в борьбе за свет как-то сложно перепутались между собой.
— Проходи, Виталий Николаевич, садись рядом со мной, — услышал он знакомый голос Нилыча. Пригляделся. По обе стороны очага было много людей, которые полулежали на шкурах, кто на боку, кто на спине, опираясь на высокие, затянутые тканью подушки.
— Ну что, в Москве нет таких квартир!? — старший Саамов улыбался совсем по-другому, чем в Крутоярске или в вертолете. Здесь он был у себя дома.
— В Москве нет такого воздуха, таких гор…
Виталий будто споткнулся, увидев своеобразный иконостас. Несколько тусклых и разновеликих иконок, зачехленных в полиэтилен, стояли в длинном, узком ящичке с низкими бортами. Ящичек был подвешен на уровне глаз к шестам, как раз по другую сторону от входа. Удивительно было то, что среди иконок стояла свежая черно-белая фотография… Андрея. Он был в военной форме и виновато улыбался, будто только что сказал или вот-вот скажет: «…Так получилось…, вы уж простите…» Перед иконостасом тоненько горела настоящая стеклянная лампадка.
— …Ему сегодня двадцать лет исполнилось… бы… — перехватив долгий взгляд Виталия, грустно, но твердо произнес Нилыч.
И все в чуме будто застыли, замерли каждый на своем месте, кроме щенят да малышни.
— Может, помянем, — нарушил тишину Виталий — у меня есть с собой…
— Потом, вечером, сейчас давай пить чай, — бодро ответил Нилыч. — Садись вот сюда. Ноги можешь, нет таким кренделем согнуть? Если не можешь, не мучайся. Нюра, дай ему ящик…
— Нет, нет, я попробую как все… Спасибо! — остановил он метнувшуюся к дверям женщину.
Едва он присел рядом с Нилычем, как Нюра поставила им в ноги низенький столик и быстро-быстро стала накрывать его. Когда перед Виталием выросла гора дымящегося мяса, он почувствовал, как голоден и чуть не захлебнулся от собственной слюны.
Выбрав глазами подходящий кусок, он потянулся за ним, и как раз в этот момент снаружи послышался сначала далекий крик, потом топот оленей и затем уже отчетливый, громкий и испуганный…
Все мужчины тотчас соскочили и ринулись из чума. Виталий выскочил вслед за всеми. Без суеты и лишних слов они хватали ружья, патронташи, прыгали на свои нарты, и олени тотчас срывались с места, будто тоже чувствовали свалившуюся на людей беду.
