— Он же ТАМ будет охотиться, пить чай, отдыхать…, а с ним должны быть его вещи… А то, из чего он будет зверя бить и чай пить?… — То есть, — перебил Максим, — ты хочешь сказать, что, дескать, сломанный человек — сломанные вещи?… Так, нет!?.. У сломанной вещи высвобождается душа и уходит за хозяином!? — Он с минуту раздумывал стоя над Савелькой, потом решительно нагнулся, взял лук и безжалостно перерубил его, пробил дно чайника и чашки, из ножен вытащил нож и, воткнув в лодку, переломил и его…
— Надо собачку с ним положить, — опять тихо, точно извиняясь, проговорил Ефимка.
— Нет, не эту, это моя Лапа, — осторожно напомнил паренек, видя, как Максим направился к костровищу, — надо его собаку.
Максим молча взял винтовку и отправился в ту сторону, где утром слышался лай. Вернулся спустя много времени. В обеих руках он нес то, что осталось от собаки. Медведь разорвал ее пополам.
Уложив эти остатки в ногах Савельки, Максим взялся за пайву. Он ее попросту перевернул и потряс. Выпала «кукла» — семейный идол, закутанный в разноцветные лоскуты ткани, шкурки, выпали какие-то мешочки, старый кругленький берестяной туесок с курительной травой, лекарствами, наконечниками для стрел, какой-то ровдужный сверток и другие мелочи. Все, что выпало, Максим поднял и уложил вокруг их бывшего хозяина. Дойдя до свертка, он развернул его и в удивлении вскинул брови… На бархатистой, ровдужной поверхности тускло поблескивал странный предмет…
— Вот это да-а!.. — вырвалось вслух у Максима — Это же…, это же…, — у него перехватило дыхание.
Тяжелая, из белой бронзы пластина размером с детскую ладонь была отлита в виде медведя.
— Смотрите!.. — вновь проговорил Максим. — Вы только посмотрите!.. — в нем проснулся исследователь. — Вы представить себе не можете, какой это век!.. Это же, ей цены нет!..
Однако приятели совершенно не разделяли его восторга. Оула смотрел с печалью, а Ефимка вообще отвел глаза в сторону.
— Это нельзя брать, — тихо проговорил паренек и сморщился от боли.
— Да что ты понимаешь, нельзя!.. — Максим забылся и вспылил. — Позже я вам все объясню, дети тундры…
— Нельзя брать чужое…, — упрямо и еще тише повторил Ефимка.
— А ты, Лапландия, как думаешь!? — громко и с вызовом Максим обратился к Оула.
Оула пожал плечами. Ему было жалко Савелия. Он не понимал, почему так сильно возбудился Максим и почему того раздражает Ефимка.
— Эх вы!.. — Максим с сожалением глядел на савелькин тотем, а его пальцы сами нежно гладили холодный металл. Потом быстро выскочил из ямы, достал из своего вещмешка кусок бересты и, наложив пластину, перевел ее контуры, продавливая бересту кончиком ножа. Затем снова прыгнул в яму и аккуратно положил «медведя» на грудь «ушедшего» проводника. Долго устраивал вторую половинку калданки, как крышку своеобразного «гроба». Поперек ямы уложил обрубки толстых веток, коротких жердей, коряг… На них набросал лапника с шалаша. Оула как мог помогал Максиму, пока тот не стал таскать камни с берега и обкладывать ими Савелькину могилку. Для Оула это было не под силу, спина и так огнем горела.
Максим долго работал. Нагромоздил большую кучу камней, а сверху положил три гильзы.
— Это чтобы отпугнуть зверя…, — поднял он глаза на приятелей.
Ефимка еле заметно приподнял плечи, а Оула подумал совсем о другом.
— Ну, что еще!? — опять обратился Максим к Ефимке, как к «знатоку» обрядов.
Тот снова пожал плечами: — Мы еще обходим могилку три раза по кругу.
— Ну, так пошли…
Если Максим с Ефимкой как-то успокоились после ночного происшествия, с Оула было совсем по-другому. Он не знал, как поведать своим новым друзьям, что опасность для них не прошла, а, напротив, даже нарастает. Прощаясь с Савелием, Оула чувствовал, что за ними кто-то продолжает наблюдать. Это ощущение было настолько сильным, что он то и дело оборачивался и пристально вглядывался во все, что казалось подозрительным.
— Сильно Он тебя напугал, а Лапландия!?.. А у вас бывает такое, у вас есть медведи!? — Максим как герой явно бравировал.
— Есть, — коротко ответил Оула, продолжая поглядывать по сторонам.
— Да не бойся ты, все позади, у него теперь «медвежья болезнь»… Два выстрела в упор это я тебе доложу не пуп царапать!.. Да и ты с Савелькой немного шкуру ему попортили. Думаю, сдох или подыхает…
По ту сторону речушки, в самой чаще распустившегося ивняка притаился зверь. Он ловил каждое движение людей, что копошились на высоком, противоположном берегу. Чрезмерно мохнатый, мордой то ли в собаку, то ли в медведя он ждал, терпеливо переминаясь с лапы на лапу. Его глаза, если заглянуть в них поближе, были страшные. Немигающие, похожие на две бездны, они отражали странное сочетание — голода, ярости и… грусти.
