Оула все время казалось, что если медведь попробует напасть на них днем и на открытом месте, то причина одна — он умирает, и его ярость, и злость от этого во много раз сильнее обычной. Так, к примеру, поступил бы и он сам. Всю дорогу Оула думал о причине случившейся трагедии. Его мучили всевозможные сомнения. Получалось, что как бы виноватых в том, что произошло, нет. Не специально же медведь напал на них, и не они на него. Он не слышал, чтобы здоровый зверь ни с того, ни с сего охотился на людей в начале лета. Это Ефимка появился и закричал настолько неожиданно, что реакция медведя была вполне объяснимой и понятной. Но, нанеся зверю раны, они переступили черту…
И сейчас, когда медведь был всего в нескольких шагах от них, Оула успел определить, что в глазах зверя уже не было жизни, была боль, отчаяние и начало смерти. Медведь давно не управлял собой, ему хотелось быстрее умереть…
— Ну, ты что стоишь, как пень…, дай топор, — Максим с Ефимкой уже вовсю возились у громадной туши, которая мохнатым валуном торчала из воды.
— Нет, нам ее не вытащить и даже не перевернуть… — до крайности возбужденные они деловито бродили вокруг. Ефимка, продолжая придерживать бок, что-то тоже соображал. — Может, прямо здесь в воде его на части да на берег?
— Ну давай, поначалу снимем шкуру, а там видно будет, — Максим схватил лапу зверя, пытался перевалить его на спину. — Ну и здор-ровый же!.. Помогай, Оула, че стоишь…
Протарахтела сорока. За ней появилась еще одна и еще, и вот уже целый хор длиннохвостых сплетниц прыгал по веткам и в волнении трещал на все лады.
Запах парных внутренностей чуть не сбил росомаху с ног!.. Пасть мгновенно забилась густой слюной, которая, слегка покачиваясь, тонкой, липкой струйкой потянулась книзу… Дрожа всем телом и скуля про себя, она осторожно глотала слюни и не спускала глаз с людей, которые копошились возле медведя.
— Вот смотри, Оула, — тыча длинным ножом, запачканным кровью и редкими шерстинками, Максим указывал на небольшую прорезь в шкуре, — это твой удар. А это, — он перевернул нож и постучал по могучей, словно панцирь грудной кости, — это сюда ты и саданул со всей силушкой.
Оула и сам знал, куда он нанес тот единственный и неудачный удар.
— А вот моя пуля, — продолжал «разбор полетов» Максим с явным удовольствием, — вишь, куда она вошла, з-зар-раза…. Немного бы выше… или вот сюда… и все ему бы еще тогда был конец… — он водил лезвием по обильной гематоме, что окружала небольшую, рваную дырочку чуть ниже шеи. — Много он крови потерял. А вот, смотрите, Савелькин удар топором, правда, тоже на редкость неудачный…, едва, едва шкуру пробил…. Зато отвлек… и… — он выразительно посмотрел на Оула.
— А отчего он тогда свалился!? — Ефимка внимательно разглядывал, оттягивая здоровой рукой уже снятую часть шкуры.
— Э-э, это не здесь надо искать, а на башке. Я точно помню, что второй выстрел я делал в голову… Во, смотри сюда, видишь, кровь спеклась и точно залысинка… Срикошетило, но по мозгам крепко досталось и лишило его на время чувств, кость, небось, в палец будет!
Максим говорил много и возбужденно. Он чувствовал себя героем и явно гордился тем, что завалил медведя.
— Ну, вот и сняли с Мишки шубу, почти…
Проговорив последние слова, Максим, Ефимка и Оула как-то враз притихли, перестали слышать шум водопада и сорок, даже про комаров забыли… Они смотрели на «раздетого» медведя и ровным счетом ничего не понимали… Они не понимали, что с ними произошло… Вода игриво омывала кое-где белое от жира, а где и сизоватое, и темное от массивной мышечной массы тело. Смотрели и не подозревали, что внутри них что-то тихо и незаметно менялось… Они пока этого не чувствовали, но уже не могли больше прикоснуться к медведю.
— На Потепку походит, — вдруг неожиданно проговорил Ефимка.
Максим с Оула продолжали молча разглядывать могучие мускулы зверя, действительно очень похожие на человеческие. «Надо же, — думал Максим, — так и крыша может поехать без подготовки и опыта!.. А ведь действительно, на человека похож!» У него потихоньку росло и крепло какое-то трепетное и вместе с тем гадкое чувство, от которого враз стало душно и дрогнули колени… «Неужели!?… Неужели так бывает, такое ощущение, когда убиваешь … человека!?» — Максим попытался отвести взгляд, но голова не поворачивалась, ее словно кто-то держал и неслышно наговаривал: «Смотри, смотри, это ты его!..»
«Вот чертовщина!.. Придет же такое в голову!.. Этот зверь Савелия как орех раздавил, нас мог на куски порвать, а я раскис…, убил…, как человек!..»
— Ну, что бойцы, что будем делать!? — как мог, бодро проговорил Максим и оглядел приятелей.
— Глухарь пропадет…, — тихо подал голос Ефимка. Он опять сказал то, что надо.
— Я его есть не буду, — еще тише, но твердо проговорил Оула, показал рукой на медвежью тушу.
— Прекрасно, выходит, раз я его убил, то и лопать его мне!? — оживился Максим. — Я вас спрашиваю, что с ним делать будем!?
— Шкура тяжелая… и не зима. Савелька правильно говорил, «не терпит», — опять Ефимка проговорил вслух то, что у всех было на уме.
— Надо зарыть, — подал голос Оула.
