Шел последний год войны, и победа над гитлеровской Германией была уже близка. Однажды я пришел к Николаю Николаевичу в групком посоветоваться о творческих планах и замыслах. Я принес с собой блокноты с путевыми заметками. Это были записи с натуры, по свежим следам событий, сделанные еще осенью 1943 года, когда Советская Армия только что освободила Донбасс от гитлеровских захватчиков. Еще дымились развалины и горечью тянуло от заводских пепелищ. Потрясенный немыслимыми разрушениями, ходил я по цехам родного завода, по знакомым улицам и не узнавал их. В сплошные руины превратили немцы мой цветущий индустриальный край... Николай Николаевич с болью и гневом слушал мои заметки о зверствах гитлеровцев, о варварских разрушениях и под конец сказал:
— Об этом надо писать, и немедленно! Такой материал должен воевать, и надо, не откладывая, садиться за повесть.
Николай Николаевич угадал мои намерения. Я действительно задумал книгу о партизанах Донбасса, о героике восстановления разоренного края. Но прежде я обязан был отчитаться за поездку и написать для своей газеты очерк.
Однако Николай Николаевич не хотел принимать в расчет эту мою задачу. Он считал, что очерк надо писать не два месяца, а два дня, и торопил меня с повестью, хотел, чтобы я немедленно начал ее писать. А тут, как назло, не давался очерк, и работа над ним затянулась. Когда я жаловался Николаю Николаевичу на себя и обстоятельства, он сердился: «Опять за рыбу гроши... Надо бросать очерк и садиться за повесть. Нельзя откладывать, время не ждет». Но очерк надо было сдать, и я продолжал работу. Тогда Николай Николаевич неожиданно явился ко мне домой.
Моя комнатушка на Новолесной улице, где я жил семьей, выражаясь деликатно, не была приспособлена для приемов. Увидев Николая Николаевича на пороге комнаты, я смутился. А он вошел с приветливой улыбкой, не спеша разделся, повесил пальто на дверь, где была вешалка, и присел на диван у письменного стола. В растерянности я схватил ведро и помчался к колонке за водой. Жена принесла дрова, затопила печку, и скоро чайник весело запел. Ляшко оглядывал наше жилье и хмурился: «Да‑а, хоромы у вас, скажем прямо, царские... Ну ничего, мы люди простые, было бы куда приткнуть письменный стол, да не капал бы дождь над головой... Так, что ли?.. Ну показывай, молодой человек, свой злополучный очерк, попробуем разобраться, где закавыка и почему застрял. — Николай Николаевич с улыбкой посмотрел на мою жену и объяснил: — Это у нас бывает, как в народе говорят: «Зацепился за пень и стоял целый день...» Сейчас возьмем да и сдвинем с места вашего супруга...»
Героиней для будущего очерка я избрал восемнадцатилетнюю девушку из Горловки Марию Гришутину, которая в тревожное время войны добровольно пошла работать в шахту, рубила уголь обушком и за смену добывала столько угля, сколько вырубали одиннадцать опытных забойщиков. Впрочем, девушка потому и пошла в забой, что не осталось на руднике мужчин — они с оружием в руках гнали немцев на запад.
Очерк, судя по всему, пришелся Николаю Николаевичу по душе, и он воскликнул:
— Так в чем же дело? Очерк есть, и героиня замечательная... Сразу виден шахтерский характер! — Николай Николаевич предложил мне так и назвать очерк — «Мария, шахтерская дочь». Он объяснил свою мысль так: — Такой сильный характер надо, как флаг, выносить в заголовок.
Словом, в тот день Николай Николаевич «сдвинул» меня с места. Очерк был закончен и напечатан. Николай Николаевич продолжал убеждать меня, что надо немедленно садиться за повесть. Он не хотел слушать никаких доводов, даже тех чисто профессиональных, что я вообще трудно вживаюсь в материал.
— Сейчас не то время, чтобы не спеша вживаться в материал. Вон сколько накипело в душе! Народное горе не только вжилось в нас, а въелось. Скорее надо писать, скорее.
Он стал чаще звонить мне по телефону и всякий раз спрашивал, начал ли я работу над текстом, или все еще «вживаюсь» в материал? Он справлялся о моих нуждах, предлагал денежную помощь. От него приходили записки, которые он подписывал в шутливой манере: «Дед Микола» или: «Пасечник Рудый Панько».
И все же работа продвигалась медленно. Тогда Николай Николаевич решил применить ко мне «административные меры» воздействия и сообщил, что по решению бюро творческая секция назначает обсуждение первых глав моей повести. Извещение об этом было подписано холодновато-официально: «С уважением Н. Ляшко».
— Николай Николаевич, смилуйтесь! — взмолился я. — Нет у меня готового текста для чтения.
— Ничего не знаю, — следовал ответ. — В горячее время надо горячо работать. Кроме того, надо уважать товарищей, они оставят свои дела и придут вас слушать.
Все же мне удалось выпросить две недели. Николай Николаевич предупредил: отсрочка последняя. Я все еще надеялся, что он меня пугает, как вдруг получил по почте официальное извещение о дне и часе назначенного обсуждения глав моей повести. Пути отступления отрезаны, и я понял, что надо работать все двадцать четыре часа в сутки.