...И снова я мысленно в родном краю. Синеют в степной дали величавые терриконы шахт — это памятники твоим песням.
Поют призывные гудки — это приветствует тебя родной Донбасс.
Заря незакатная занимается над степью, пылает розово-синим огнем — это летит над землей синяя птица твоей мечты. Ты ждал ее, звал и был счастлив — мечта сбывалась. И только песня осталась недопетой...
Низкий поклон тебе и память навеки, добрый друг человеческий! Не из бронзы надо бы отлить тебе памятник, а высечь из глыбы угля, ведь огонь питал твои песни.
Несколько лет теплой сердечной дружбы с Николаем Николаевичем Ляшко были истинным подарком в моей, в общем-то, не очень щедрой на радости литературной судьбе. Считаю долгом своим рассказать об этом светлом человеке, выдающемся писателе-коммунисте, у которого мне выпала счастливая удача многому научиться.
За все время нашей дружбы я так и не осмелился открыть Николаю Николаевичу, что первая встреча с ним состоялась задолго до личного знакомства. Было это в начале 30‑х годов. Жил я тогда в Донбассе, учился на рабфаке. По программе литературы наряду с «Железным потоком» А. Серафимовича, «Чапаевым» Д. Фурманова полагалось прочитать повесть Н. Ляшко «Доменная печь». Литературу я любил, читал много, повесть Ляшко в зачетной суматохе прочитать не успел. К тому же, если говорить откровенно, не привлекало название повести. Я уроженец заводской стороны, сам работал на металлургическом заводе и каждый день ходил мимо доменных печей. Мне казалось, я все о них знаю и незачем читать. Я рассчитывал на иллюзорное студенческое счастье: авось не спросят, но преподаватель спросил именно об этой повести, и в зачетке моей появился жирный «неуд».
Мог ли я тогда мечтать, что в жизни встречусь и даже подружу с автором «Доменной печи»? Но случилось именно так. Спустя несколько лет, когда я учился в Литературном институте имени М. Горького в Москве, состоялась встреча студентов с ветеранами литературы. К нам пришли Федор Гладков, Владимир Бахметьев и еще один писатель с бородкой, фамилию которого я не расслышал. Он с виду был похож на рабочего и скромно сидел в сторонке, внимательно слушал выступления писателей и студентов.
Встреча проходила интересно и непринужденно, студенты и писатели выступали попеременно — то мы, то гости. Выступил и я с чтением маленького отрывка из повести.
Во время перерыва ко мне подошел тот самый писатель с бородкой, что был похож на рабочего, протянул с улыбкой руку и сказал: «Ну, здравствуй, шахтер... Рад познакомиться с земляком... Как там поживает Павлуша Беспощадный?»
Себя писатель не назвал, и я чувствовал неловкость, не зная, с кем говорю. Мне понравилась простота обращения, и я молча ответил рукопожатием. Почему-то мне показалось, что я давно его знаю — все в нем было открыто, просто, синие глаза светились доброжелательством, были глубокими и чуть-чуть грустными.
Сразу же после перерыва предоставили слово ему, и тут я, к стыду своему, узнал, что это был Николай Николаевич Ляшко — автор той самой «Доменной печи», за которую мне когда-то влепили «неуд». В конце встречи мы, уже на правах добрых знакомых, встретились снова; он ласково обнял меня, и мы пошли рядом.
— Такие, значит, дела, суровый друг... «Шахтер пашенки не пашет, косу в руки не берет» — так, что ли, поют в Донбассе?
— Так, Николай Николаевич. Только теперь у нас другие песни.
— Знаю, «Вышел в степь донецкую парень молодой...».
Николай Николаевич стал расспрашивать о том, как выглядят сейчас бывшие юзовские доменные печи, сохранилась ли профессия каталей, этих мучеников, которые вручную подкатывали к печам тяжелые, сорокапудовые железные тачки с коксом и рудой. Я сказал, что старых доменных печей давно и в помине нет, а процессы погрузки механизированы. Николай Николаевич искренне радовался, глаза его светились любознательностью, лицо было одухотворенным, точно он соскучился по чему-то родному и теперь снова встретился с ним.