Когда я выходил из квартиры, к Николаю Николаевичу пришел писатель Сергей Малашкин. Ляшко не мог быть без людей, а люди не могли обходиться без него.
Встреча в Лаврушинском оставила в душе глубокий след и запомнилась на всю жизнь. Меня трогало внимание Николая Николаевича, его отеческая заинтересованность в моей судьбе, готовность по-деловому прийти на помощь. В таком внимании я тогда очень нуждался, и было естественно, что я потянулся к нему всем сердцем. Захотелось узнать подробности о его жизни, где он учился, как стал писателем. Мне нравились его произведения, лирический настрой его стиля, светлая одухотворенность пейзажей, глубокое знание жизни. Расспрашивать самого Николая Николаевича не было смысла. Я заметил, что он не любил говорить о себе и либо отшучивался, либо начинал рассказывать о Гоголе или Короленко. И тогда я понял: надо самому пройти по следам его жизни, попытаться вместе с ним окончить его университеты.
Я начал более внимательно изучать произведения Ляшко, ведь книги лучше всего могли рассказать о писателе. И чем больше я читал, тем больше убеждался, что встретил на своем пути поистине необыкновенного человека. То, что я узнавал о нем, что открывали мне страницы его произведений, была не просто жизнь. Это был подвиг.
В своих старых тетрадях я обнаружил переписанные от руки несколько страниц из романа Н. Ляшко «Сладкая каторга». Теперь уже трудно вспомнить, с какой целью переписал я эти страницы. Может быть, они казались мне примером того, как следует писать об эксплуатации детского труда на фабриках и заводах царской России; может быть, они поразили меня силой писательского мастерства. Но эти несколько страниц оказались волнующим рассказом писателя о самом себе. Да, это он, Николай Ляшко-Лященко, подарил герою романа Степке Шевардину часть своей биографии, передал ему свои слезы, свои муки, свою безысходную детскую тоску, о чем и теперь невозможно читать без сострадания.
Вот эти страницы из детства писателя Н. Ляшко.
«Нелепо думать, будто люди рождались, жили и умирали по законам, вписанным в толстые книги. Ерунда! Законы об учениках сладких каторг никуда никем не вписывались, — поищи-ка их теперь!..
...Ученье на сладкой каторге — это вот что. Мешает, например, Степка деревянной веселкой начинку в кастрюле. Через несколько минут он должен выложить начинку в карамельный кошель. Но у карамельщика за соседним столом ломается такая же, как у Степки, веселка, и карамельщик подбегает с нею к Степке, вырывает из его рук целую веселку, а ему бросает сломанную и уходит. Если Степка кинется за ним и закричит, что веселка ему самому нужна, карамельщик изобьет его, и все взрослые будут молчать. Этого требует закон! Если Степка не захочет быть избитым и начнет выкладывать начинку в кошель сломанной веселкой, его изобьет карамельщик, с которым он работает, изобьет за то, что у него нет веселки, хотя он, карамельщик, видел, кто взял у Степки веселку... Если Степка не заглушит в себе возмущение и пойдет жаловаться на обидчика, его изобьет тот, кому он будет жаловаться, а затем его вторично изобьет тот, на кого он жаловался: «Учись — не жалуйсь!»
А сколько в этом учении переливов, переходов, оттенков! Болят, например, у карамельщика зубы, — а болят они у карамельщика часто: горячие начинки, кислоты, сахар, эссенции разъедают зубную эмаль, — болят у карамельщика зубы, ему тошно, от боли он рвет и мечет и учит Степку всему, вернее, за все: не так стал, не так повернулся, не так подал, не так глядит. Один карамельщик учил Степку пудовой варкой, другой — четырехфунтовым стальным скребком, — кости Степки простреливали молнии боли, из утробы в горло взлетал истошный визг.
Это главное в ученье. А за главным, вокруг главного тысячи мелочей. Надо вставать в четыре утра, развести варочную печь и до обеда обживаться, получать затрещины и спешить, спешить. В перерыв, когда взрослые устремятся на обед, грянет крик: «Степка, живо!» — надо подлететь (именно подлететь надо, иначе тот, кто позвал, будет «учить»), взвалить ящик на плечо или на голову (Степка любил таскать на голове), лавировать среди прохожих, сдать его где надо и бежать назад, если не хочешь остаться без обеда. Кухарка швырнет тебе на грязный стол объедки хлеба, нальет в чашку бурды и крикнет:
— Кашу съели! Надо вовремя являться!
Степка лихорадонно черпает из чашки, но звонок торопит его в мастерскую. Сироп на плите должен уже кипеть. Степка хватается за таз, но карамельщик уже перед ним:
— Почему раньше не поставил?
— Я ходил, меня посылали.
— Врешь!
Степка оплеухами заедает оставшиеся в чашке щи, но плакать нельзя. Наливай, ставь, приготавливай, дави на прессе, радуйся, если у карамельщика не болят зубы. Глазом определяй, у кого они болят, и не попадайся тут под руку, не зевай, лебези. Если карамельщик скажет доброе слово, шепни ему, что сосед не умеет работать, а сосед справа похож на тестомеса.