По знаку карамельщика лети туда, где варят тянучки, уворуй жестянку молока, незаметно вскипяти его в кастрюле, добудь шоколаду, завари, но смотри, попадешься — сам отвечай, о карамельщике ни звука, иначе...
Наступает вечер, взрослые ушли, а ты учись. Выбери из жерла печи раскаленные угли, пробей колосники и вымой таз, кастрюли, веселки, железки, стол, верстак, пресс. Все? Нет, погоди. В поту бери во дворе, коли лучину, кроши антрацит, дрожи от усталости, умывайся, снимай фартук и плетись один или с товарищами на кухню. Глаза твои слипаются, но из конторы гремит:
— Степка и еще трое, берите!
Ящик давит плечо или голову. Заболеть бы, что ли, будь вы прокляты! В магазине примут ящик и дадут оставленную хозяином покупку:
— Отнесешь самому!
А там, у самого, новый урок:
— Вычисти посуду, вытряхни одеяла!
И наконец, часов в десять вечера кухарка даст тебе последний урок:
— Что, жрать пришел? Когда мне от вас, проклятых покой будет?
— Да меня посылали...
Степка жует холодную, похожую на мыло, сальную картошку и плетется в спальню. Если руки его ноют от ожогов, ему не уснуть.
Через всю жизнь пронес мальчик Коля Ляшко-Лященко ненависть к строю насилия и угнетения. И никто не знал тогда, что много лет спустя, став писателем, он сам привлечет к суду всех этих «высокоблагородий» и «сиятельств», «абакумычей» и «якванычей», а с ними царских судей и прокуроров, тюремщиков и полицейских, привлечет к суду и вынесет свой приговор. Этим приговором станет роман «Сладкая каторга» — яркий обличительный документ, приговор самой истории.
Все это будет после. А пока тяжело и мучительно складывалась биография мальчика. Работа на конфетной фабрике «Прогресс» была первым из его жизненных университетов. На эту фабрику определил его старший брат Моисей, работавший на одном из заводов Харькова. Он и увез Колю из родного Лебедина в Харьков и записал на свою фамилию. Почему-то родная фамилия казалась Моисею неблагозвучной, и он переменил ее на Лященко. С тех нор и Коля Ляшко жил под этой фамилией.
Не вынес мальчик жестоких побоев, оскорблений и тяжкого труда на «сладкой каторге», убежал оттуда и оказался на каторге железной. Механический цех Харьковского паровозостроительного завода был очередным, не менее суровым университетом жизни. Завод встретил его грохотом железа, ревущим пламенем печей, грозным гулом машин. И только люди здесь были совсем другие — с виду хмурые и молчаливые, они оказались добрыми и отзывчивыми. Пятнадцатилетним подростком Коля Лященко был принят в рабочую семью, и это определило весь его жизненный путь, его будущее.
Учеба в жизненных университетах продолжалась. Кончилось детство, которого, в сущности, не было. Пришла пора боевой юности, а с нею неудержимая тяга к самообразованию. Позади была только церковноприходская школа, и все надо было начинать сначала. Н. Ляшко учился в одной из вечерних школ «Общества по борьбе с неграмотностью Христины Алчевской» и одновременно на петинских курсах, где, несмотря на зубатовский надзор и религиозный уклон в обучении, молодежь нелегально овладевала азбукой революционной борьбы. Юноша Ляшко-Лященко к такой борьбе был готов. Он на себе испытал кромешный ад капиталистической эксплуатации и с детских лет хранил в душе ненависть к угнетателям.
За участие в тайных марксистских кружках и распространение листовок, «призывающих к ниспровержению существующего строя», Николай Лященко преследовался царскими властями. Начались переезды из города в город, с завода на завод: Николаев, Севастополь, Ростов-на-Дону. Наконец жандармы напали на его след. Первый арест. Тюрьма.
Сам царь заинтересовался судьбой несовершеннолетнего государственного преступника Николая Лященко. На свет появился первый из тех документов, о которых наверняка не знал сам писатель: он найден лишь теперь.
Первые, еще робкие шаги в литературном творчестве Н. Ляшко совпали с событиями революции 1905 года. И первым его произведением была листовка, призывавшая рабочих к забастовке.