Николай Николаевич в течение всей жизни никогда не отрывался от рабочего класса. В этом родственном, никогда не прекращавшемся общении он черпал духовные и творческие силы. В 30‑е годы, задумав роман «Сладкая каторга», он пришел на московскую фабрику «Красный Октябрь» (бывшая фабрика Эйнем) и в течение трех лет руководил там литературным кружком, редактировал газету «Голос карамельщика», издаваемую самым крупным цехом фабрики. Он состоял на партийном учете на «Красном Октябре», ходил на фабрику каждый день как на работу. Много раз рабочие обсуждали «Сладкую каторгу». Николай Николаевич читал в цехах отдельные главы по черновым наброскам рукописи. Вот почему рабочие «Красного Октября», да и не только «Красного Октября», считают Николая Николаевича Ляшко своим певцом, другом и партийным наставником. Не случайно личная дружба с некоторыми из рабочих продолжалась всю жизнь.
Верность рабочему классу была воспитана в нем с детских лет, выстрадана всей жизнью. Да, это был подвиг, и он вызывал сочувствие и уважение. В самом деле, кому из его собратьев по профессии, если не считать М. Горького, довелось пройти такой тяжкий, полный опасностей и риска, горьких потерь и редких радостей жизненный путь, какой прошел Николай Николаевич Ляшко.
С чувством сыновней почтительности прошел я по следам жизни Ляшко. Я читал произведения Николая Николаевича и мысленно чувствовал на себе его пристальный и теплый взгляд одобрения.
У каждого писателя приемы работы складываются по-своему, и тут вряд ли можно чему-либо научиться. У Ляшко был свой, индивидуальный метод работы, свои неповторимые черты творческой манеры. Например, он любил писать на клетчатой бумаге, и только на клетчатой. При этом лист разрезался им до размера четвертушки. Николай Николаевич доказывал мне выгоды такого метода: во-первых, веселее писать — быстро растет стопка исписанных листов. Во-вторых, после внесения поправок маленькую страничку легче переписать. Листки удобно носить в кармане — не нужно портфеля. И наконец, во время читательских конференций с таких листков удобнее читать текст перед аудиторией. Писал Ляшко обычной школьной ручкой, листки складывал вниз исписанным, правил и снова откладывал. Так повторялось много раз. Когда произведение было окончено и перепечатано, оборотная сторона листков использовалась для другой вещи.
Таковы были внешние черты его рабочего стиля. Мне же хотелось узнать нечто большее: изучить его изобразительные средства, словом, раскрыть его творческую лабораторию.
Теперь, когда минуло с той поры много лет и пришла пора воспоминаний, я собираю по крупицам свои записи и заметки в записных книжках. Пусть они сами расскажут о Ляшко-художнике. В судьбе человека, который всю жизнь отдал литературному творчеству, это кажется мне самым существенным.
По строю души Ляшко был поэтом. Его рассказы «Орленок», «Железная тишина», «Журка-Журавка», в сущности, стихотворения в прозе. Ляшко во многом был первооткрывателем: он принес в индустриальную тему поэзию, раскрыл красоту труда.
В его творчестве я открыл для себя три характерные особенности: песенность, кандальный звон и чувство лебединого полета. Песней звучал призыв к борьбе, печальный звон кандалов напоминал, что только с оружием в руках можно сбросить гнет частной собственности. Лебединым полетом парила мечта о свободе.
С такого общего взгляда на творчество Н. Ляшко начал я самостоятельные поиски. Для себя я так и называл их — уроки Ляшко. Немало радости принесла мне эта уединенная работа, открывавшая секреты мастерства большого художника. Порой мне казалось, что это он сам рассказывал о себе.
Для начала я выбрал рассказ о гордой орлице и ее птенце. Не знаю почему, но мне нравилось думать о себе самом как о птенце, которого Николай Николаевич учил летать. Правда, рассказ «Орленок» имел другой философский подтекст — мечту о свободе.
Сама история рассказа трогала до глубины души: он был написан в тюрьме. Под рассказом стояла дата: 1914 год. Именно в том году царские жандармы упекли юношу Ляшко-Лященко в Пятигорскую крепость за политическую неблагонадежность.
Невольно рисовалась печальная картина. У тюремного окна, перечеркнутого ржавой решеткой, стоит в задумчивости молодой рабочий. Он смотрит туда, где бурым горбом вздымается крыша соседнего корпуса тюрьмы. И поверх крыши вдали синеют горы, манящие к себе простором и свободой.
В тюрьме нет бумаги. И надо вышагивать в каменном каземате от окна к двери и обратно, перебирать в памяти слова, бережно складывать их в строки, которые потом, если выйдешь на волю, могут обернуться страницами.
Желанная, но такая далекая и недостижимая свобода рисуется узнику в образе орлицы и ее птенца.