Минут через тридцать открылся с горы темно-синий Донец. К деревянному причалу неслышно подошел паром, и машины гулко, как на мост, въехали на него. Отражаясь в трепещущей воде, мы плыли к другому берегу, к домикам и куреням над рекой.
За хутором Богатым, где мы переправились, снова потянулись безбрежные просторы. На придорожных проводах, сердито нахохлившись и отдалившись друг от друга, точно поссорившиеся подружки, сидели голубые степные птицы — сизоворонки. Изредка какая-нибудь из них, сверкнув небесным оперением, срывалась к земле за добычей и опять взлетала и усаживалась на тонком проводе. Скоро показались в степи черные пирамиды — терриконы угольных шахт. Один из них, самый близкий и потому казавшийся самым высоким, стоял в окружении новеньких, покрашенных в розовый цвет надшахтных зданий.
Это и была «Шолоховская-Южная». Строения и копры шахты маячили вдали, овеваемые степными ветрами.
Было то время утра, когда первая смена спустилась в шахту, а вторая еще не собиралась. В просторной нарядной было пусто. Заместитель парторга шахты Оноприенко предложил съездить к горнякам бригады Владимира Обуховского, боровшейся за звание коллектива коммунистического труда. Рабочие жили в поселке Шолоховском, километрах в двух от шахты. Это был совсем новый поселок, похожий на городок-новостройку. На улицах еще не было зелени, и лишь покачивались от ветерка тонкие топольки-саженцы.
Солнце приближалось к полудню. В длинных коридорах шахтерского общежития было безлюдно. Мы постучались в дверь и, когда никто не откликнулся, сами вошли в полутемную от зашторенных окон большую комнату. Три кровати были аккуратно, по-солдатски, застелены, а на четвертой кто-то спал, укрывшись с головой суконным одеялом. Уборщица общежития, пожилая женщина с добрым лицом, разбудила спящего:
— Ах ты, жаль моя! Скоро второй наряд, а ты спишь!
Мускулистый загорелый паренек в трусах, в белой майке, сонно поводя глазами, пробормотал:
— Я говорил, треба було роспрягать...
— Распрягайся сам-то. — Уборщица с нежностью глядела на шахтера и по-матерински заботливо застилала его постель.
Вожак бригады Обуховский был на курорте, и его замещал Василий Периг, тот, кого мы разбудили.
Через полчаса горняки молодой бригады, обмениваясь шутками и приветствиями, стали заполнять тесноватое помещение красного уголка. Не спеша рассаживались кто на мягком диване у окна, кто на стульях вокруг празднично-зеленого стола.
— Ты что, Петро, оделся как дед Щукарь? — спросил чернявый горняк у соседа. — Допотопную шапку где-то раздобыл...
— Да потерял свою, старая попалась под руку.
— У тещи на блинах был, там и потерял шапку.
— Теперь шапки вообще отменяются. Гляди, сколько зимой без шапок ходят: снег сыплет на голову, а ему хоть бы что, поднимет воротник пальто и шагает гордо, как снежный человек, только уши малиновые.
Прокатился смешок и замолк. В бригаде, на кого ни погляди, — молодежь. Это их отцы сражались за Родину, а сыны избрали самый тяжелый труд — добывать под землей уголь.
В непринужденной беседе раскрывались отношения внутри бригады и сами люди, такие разные по развитию и по характерам.
Как ни сложна натура человека, а добрый характер виден сразу. Таков Вася Периг, спокойный, тихий паренек, закарпатский лесоруб. В бригаде он самый молодой, хотя отслужил срок в армии. Я глядел на него и думал: с таким хорошо дружить — себя не пожалеет, а товарища выручит. Разве только мягковат был он по характеру и молчалив. Зато разговорился главный механизатор бригады Михаил Зотов, потомственный донской казак. Он, по существу, вел всю беседу, успевая отвечать за себя и за товарищей и задавать свои вопросы. Чувствовалось, что он верховодит в бригаде.
Об истории пласта «Шолоховского» молодые шахтеры ничего не знали. Слышали, будто поселок раньше назывался Майским. Потом его переименовали по шахте, а шахта названа по пласту. Кто пласту дал наименование — неизвестно. Об этом могут рассказать старые горняки, которые помнят, что было до революции.
С горняцкой гвардией ветеранов мы встретились тотчас, как только возвратились на шахту. Старики пенсионеры откуда-то прослышали, что явилась нужда в их совете, собрались и ждали нас. Они побрились, надели мундиры почетных шахтеров, ордена и медали.
Старейшина ветеранов — Федор Максимович Штанько, проработавший под землей полвека, побывавший за долгую жизнь и в опасности, и в славе, первым начал рассказ. Седые его други лишь изредка кивали головами, внимательно слушая товарища.