– Ты что, не понимаешь? – возмущалась бабушка Мила. – Ей нет еще и семнадцати лет, она не может жить самостоятельно. К тому же мы эту квартиру сдаем, а это хорошие деньги, хотя бы на содержание самой Ани.
– Мам, – объяснила, как обычно прямым текстом, без церемоний и экивоков Александра. – Ей с вами плохо и тяжело. Анечку вырастили бабушка и дед в атмосфере полной любви и заботы, дружбы, открытого проявления чувств и взаимопонимания. У них царили в семье смех, шутки, радость, любовь и глубоко доверительные отношения. А у вас ничего подобного нет. Ты ее даже не обнимаешь, не целуешь, ни разу при мне не спросила, как у девочки дела, ела ли она вообще сегодня и что ела вообще и где была. Вы практически не разговариваете с ней, вы как чужие.
– Да что ты говоришь? – возмутилась Милана Анисимовна. – Мы ее любим, стараемся наладить нашу жизнь.
– Ну и как, наладили? – оборвала ее старшая дочь. – Такое ощущение, что она вам мешает, как подобранный ребенок дальних родственников, которого вы терпите из-за необходимости. Вы с отцом и с нами не очень-то ласковые были, никогда не говорили, что любите, редко баловали, я даже не упоминаю про простые объятья, проявления нежности и родительской ласки. Не то что вы были строгие, нет, просто холодно-отстраненные. Наверное, это из-за отца, из-за его жестких правил и установок в семье. Сейчас не важно, в чем истоки вашей холодности. Но мы с Викой к этому привыкли, мы выросли в этой атмосфере, да и Муся с дедом нам с Викой во многом компенсировали эту вашу дистанционную отстраненность. А Анюта другая, она очень нежная, чистая, светлая душой, трепетная девочка, ей с вами тяжело жить, – и остановилась, заметив недовольное, закаменевшее осуждением и обидой выражение лица матери.
Помолчала, качнув бессильно головой, понимая всю бесполезность что-то объяснять, растолковывать, пытаться высказать застарелые детские обиды. Пустое это. Да и поздно что-то объяснять. И просто отдала распоряжение:
– Значит, так, жильцов из бабушкиной квартиры выселите, приведите ее в порядок и переселите туда Анюту. Ей от дома до академии десять минут быстрым шагом, это куда как удобней и безопасней, чем от вас с двумя пересадками на общественном транспорте тащиться. Я уже позвонила Аглае Васильевне, она с удовольствием согласилась работать у Анечки, как они и привыкли до смерти Муси, три раза в неделю.
Милана Анисимовна попыталась было возразить, но дочь остановила ее отсекающим жестом руки:
– Я оплачу услуги домработницы и Анечку буду содержать сама. Я уже открыла счет в банке на ее имя, куда и стану ежемесячно переводить деньги. Так будет гораздо лучше для девочки. Да и вы вздохнете свободно, это же понятно, что вас напрягает и тяготит жизнь с ней.
Вот таким образом благодаря тетушке Александре Анечка стала совсем самостоятельной. Ну, почти – зарабатывать пока она не умела и не могла. Зато она училась. С восторженным трепетом в душе, с непередаваемым удовольствием она училась, обретя в других студентах и преподавателях людей, столь же увлеченных, как и сама, и, главное, разделявших ее отношение к живописи, к изобразительному искусству как таковому, понимавших ее. Людей, с которыми она говорила и думала на одном языке.
Их студенческая жадность до творчества была столь захватывающей и столь всеобъемлющей, что они засиживались в классах и на рисунке до глубокой ночи. Они буквально дышали творчеством, своей влюбленностью в то, что постигали, и это было настолько здорово, что Анечка ожила, расцвела, похорошела, снова обретя веселость духа, легкость, беззаботность, словно воскресла, как спасенный и отогретый с мороза воробушек.
Но и своей увлеченности старинной вышивкой, и работы с интереснейшими людьми – историками, реставраторами, мастерицами, занимавшимися в тот момент этой тематикой, – Анечка не оставляла, стараясь любую свободную минуту посвятить этому занятию.
– Вот так и получилось, что с пятнадцати лет я оказалась в этой теме и так в ней и застряла, – заканчивая экскурс в прошлое, улыбнулась она Северову, слушавшему ее с поразительным вниманием и как-то непонятно поглядывавшему, привычно скрывая свою улыбку в уголке губ.
Она не вдавалась в подробности и детали своего детства и жизни, лишь пунктирно обозначив главные факты, но, рассказывая, сама не ожидая того, погрузилась в картину тех далеких лет, той своей детской и подростковой жизни. Воспоминания нахлынули, захватив, накрыв с головой, заставив заново пропустить через себя те далекие переживания и горечь, боль потерь и радость обретения себя заново.
Она замолчала, расчувствовавшись, и даже отвернулась от внимательного взгляда Северова, рассеянно смотрела в еле попыхивающие угли в камине, справляясь с неожиданно сильными накатившими эмоциями.
Он не мешал ей, ни о чем не спрашивал, молчал, почувствовав, уловив ее состояние. Анна глубоко вздохнула, протяжно выдохнула, отпуская прошлое, снова повернулась к нему и улыбнулась, продолжив рассказ:
