Репих вслепую подвязывл лапти. И раньше ханские отряды щипали деревни. Но после Куликовой сечи народ ожил, больше пахал, сеял, росли деревеньки… Леса радонежские, богатые и дичью, и зверем разным, и бортными угодьями давали большой сбор всякой всячины. У Облом-Квашни было много бортников. Ходили, вешали и ставили колоды на Паже, Воре, Торгоше, Веле.
Радонежским уделом владел двоюродный брат великого князя Московского Дмитрия Ивановича Донского Владимир Андреевич Серпуховской по прозванию Хоробрый, воин, зело искусный в бою, вотчиной которого были земли по левобережью Оки, Наре и Протве. После смерти матери ему достались Радонеж и Черноголовль.
При нём Радонеж вырос и превратился в город. Князь много приглашал в него именитых людей, купцов из других княжеств. В крутой петле Пажи вознёс частокол, укрепил вал и ров. Рядом раскинулись посад и торговая площадь. В летнее время купцов наезжало много.
— Не мешкай, — сказал Хлуп Федьке, держась за дверную скобу и собираясь уходить. — Боярин ослушания не любит.
— Куда ж нам, сирым! — запричитала Улька.
Она слезла с печи и не знала, куда деваться.
Снова заплакал меньшой.
— Цыц вы! — прикрикнул на них Репих. — В лес щас. Собирай снедь, одежонку…
Мигнула лучина и погасла, наполнив избу едким чадом тлеющей берёзовой щепы.
Репих выбежал из сеней на улицу. Скрипел снег под санями уезжающего Хлупа. Морозный воздух проникал в лёгкие, холодил щёки.
— Ядрён мороз! — прохрипел Репих и, высоко поднимая ноги, по наметённым сугробам побежал к деду Бодяю, старшему брату отца, изба которого стояла на другом берегу реки.
Он поскользнулся на покрытом снегом льду Пажи, выкарабкался на берег, боясь провалиться в полынью. Пажа — река ключевая, и в самую лютую зиму во льду зияли промытые родниками чёрные окна.
Репих всполошил семью Бодяя:
— Дедко, бери било. Сзывай племяшей! Поганые идут!
— Свят, свят, — забормотал Бодяй. Руки его тряслись вместе со смрадно горевшей лучиной.
В трёх избах слабо затеплился огонь. Ночь продолжалась, беспросветная и низкая. Холод, казалось, стал ещё жёстче, ещё сильнее крушил деревья, в Паже сухо трещал лёд — так его гнуло морозом.
Была сумятица, беготня детей, всхлипы и причитания женщин.
— Эвон, смотрите — зарево! Ордынцы близко.
— Куда идти? Темень, мороз! Околеем дорогой.
За невидимым Радонежем сверх леса ширилось, то набухая, то угасая, красно-кровавое зарево. Чудилось, небо горело внутри и лезли по нему косматые бороды дыма.
— Торопись, торопись! — подгонял всех Репих. — Татаре, как огонь, быстры… Бабы, идите бортниковской завалью на Ворю, а там лесом — снегу поменьше — в Чёрный бор. Татаре туда не сунутся. Переждите дня два-три. Дайте ребятишкам топоры, нарубите лапника, сучьев, сделайте шалаши. Огня возьмите из горнушек в горшки, заверните в тряпьё — там не раздобудете.
Не подходило в это утро тесто в квашнях у баб, не пахло печёным хлебом, не толклись в небо дымки от печей. Деревня пустела. Женщины, ребятишки, старики, покидав в узелки маломальский запас снеди, двинулись в лес — переждать лихое время.
В деревне остались семь мужиков да дед Бодяй. Он был стар и немощен, передвигался с трудом. Его оставили приглядывать за скотиной, которую по такому снегу вести в лес на бескормицу было безрассудно. Всё оставляли на авось. Авось татарин не придёт. А придёт — что скотина?! Были бы свои головы целы.
Оставшиеся быстро снаряжались. Подтянули лапоточки, надели овчинные поддёвки, перепоясались, изготовились к бою: кто взял рогатину, с которой ходил на медведя, кто топор боевой, оставшийся с прежних битв, кто увесистую дубину. У всех были луки. Федька нашёл старый заржавевший шестопёр, видавший ещё Куликовсккую битву, привязал к поясу.
Он собрал свою рать в защищённом от ветра месте, с западной стороны избы. Впереди всех стоял младший сын деда Бодяя Митяй, неженатый парень, сильный и рослый. Рядом с ним Репих увидел своего сына Жданко. Он опоясался ремнём с мечом и хоронился за спину двоюродного дяди.
— Поди-кось сюда, — поманил его Федька. — Воевать татар собрался? — спросил он, оглядывая тщедушную фигурку подростка, ноги в лаптишках, войлочную прожжённую шапку.
Жданко молчал, опустив глаза в землю.
— А что мамка скажет? — спросил Репих снова сына, отвечая на его немой взгляд.
Вздохнув, не стал его прогонять, вспомнил, как сам почти мальцом, щуплым и вёртким, утёк с воями князя Дмитрия Ивановича на Куликово поле, когда они возвращались из Троицы от Сергия… Вернулся живым, только вот нога… Мальцы быстрее мужают, не сидя дома на печи, а на поле брани, в борьбе с погаными.
— Меч велик, — только и сказал он и вздохнул: — Такое лихолетье. Ну, ничего, злоба будет сильнее на проклятых.
День только занимался из-за лесу, слабый, туманный и зябкий, когда они подошли к Воздвиженскому скиту. Старец Киприан основал здесь скит, удалившись из Покровского Хотькова монастыря, и, прожив почти девять лет, почил в бозе. Скит, оставшись без хозяина, разрушался, но был ещё крепок. Келейка стояла саженях в трехстах от Переяславской дороги за крутым поворотом.
