Ещё не старый мужичок с вздёрнутым носом, с выбившимися из-под шапки спутанными волосами, в длиннополой одежде, видно, не со своего плеча, простуженным голосом говорил:
— Лютая ноне зима началась. Помню, такая лихолеть была годов десять назад. Людишки мёрли от стужи. Бескормица и падёж скота были. Есть нечего… Боярин поборами обложил… Монастырь своё спрашивает. Беда!
— От своих житья нету, а тут татаре. Много головушек полетит, — вздыхая сказал сухой высокий мужик с изрытым оспой лицом.
— Беги тогда. Чего стоишь, — съязвил кто-то у костра.
— А куда бечь. Не лето…
— Мало нас. Богатые по дворам сидят, хоронятся. Они-то откупятся, а что нам, сиротам, делать?..
День разгорался. Солнце разогнало дымку, и снег заискрился. На полянах, на непереметённых местах обозначились следы: заяц петлял, перебежала закраину белка, прошёл лось, птица письмена на снегу оставила. Стояла тишина, спокойная, лесная.
Послышался сорочий стрёкот. Это давали знать дозорные — кто-то приближался. Мужики всполошились, схватились за рогатины, топоры.
— Изготовились к бою, — сказал Репих. — Пошли на засеку.
Вернулись запыхавшиеся, разгорячённые дозорные.
— Идут! Татаре. Конно и на санях. Много.
Репих отрядил десятерых с луками на передний край завала, чтобы они, схоронившись за стволами и ветвями деревьев, поразили первые ряды ворогов стрелами.
— Допускай на полёт стрелы и рази его, — учил Афоня молодых парней, вставая на переднем краю. — Бей без промаха, как птицу влёт.
Остальных Репих расставил по бокам дороги — бить там.
Замерла застава. Тихо стоял и лес. Впереди не видно ещё, кто идет, но звуки слышны — шаги лошадей, скрип снега. На узкую дорогу выехали четверо конных. Первым на низком гнедом жеребце, в куничьем малахае, в лохматой овчине мехом наружу ехал большой, казавшийся круглым ордынец. В левой руке его вместе с уздой зажат лук, в правой, подвешенная петлей за кисть, болталась плеть. Ехал он свободно, но глаза были настороже. Часто вертел головой, втягивал ноздрями воздух. Ещё не видя засеки, остановил коня, подождал, пока подъедут трое, что-то сказал им.
— Не будет вам здесь вольготно, — проронил Афоня и крепче сжал лук.
Татары заметили поваленные поперёк дороги деревья и с воем умчались назад.
— Храбрецы, — сказал Афоня. — Удрали!
— Это лазутчики, — проронил Репих. — Сейчас все нагрянут.
Действительно, показался отряд. Впереди конные, позади сани. Тонко пропела татарская стрела, вылетевшая из задних рядов.
— Сейчас жарко будет, — пробормотал Афоня и зачерпнул в худую рукавицу снегу.
Несколько смельчаков подъехали к самой засеке. Радонежцы ударили их в упор стрелами. Татары спешились и бросились, прикрываясь щитами, на завал. Афоня выбрал татарина толстого, в косматой шапке, окованной сверху пластинами железа, с чёрными висячими усами. Натянул тетиву. Лук согнулся, и стрела, дрогнув оперением, тонко разрезала воздух.
— Ия-алла, — суматошно завопил один из нападавших, увидев валившегося с седла собрата. Но и сам не успел увернуться.
— Вот так, — сказал Афоня и взял ещё стрелу.
Радонежцы стреляли из-под ветвей, ордынцы их не видели и это давало обороняющимся большие преимущества.
— Все сюда! — кричал Репих. — В лес они не сунутся. Там снегу по брюхо. Стреляй!
На левом краю засеки ордынцы пробрались среди деревьев и острого тына бревён и стали теснить мужиков. Туда и бросился Афоня. Высокий, с седеющей чёрной бородой, без кожуха, он махал боевым топором на длиной рукояти, сокрушая нападавших. Толстой жердиной размахивал Митяй, сметая карабкающихся ханских воинов. Вцепились в горло и катались по снегу двое окровавленных. Они так и затихли с руками на горле под ногами ревущих татар.
Дорога была узкая, снег глубоким, ордынцам было трудно широким полукольцом пробиться к засеке, и они отступили, оставляя раненых и убитых.
Афоня опустил топор, вытер мокрый лоб рукой. От влажной, пропитанной потом сермяги, шёл пар.
— Ай и намахался, — сухим ртом проговорил он. — Аж рука отсохла.
Он накинул кожух, поискал потерянную шапку, не нашёл, и напялил на голову чужую, подобранную в снегу.
Репих приказал отнести убитых за дорогу. Двое парней и несколько мужиков принялись стаскивать трупы в сторону от засеки.
— Этот вроде живой, — сказал Афоне тщедушный мужичок, с рыжеватой спутанной бородой, и указал на молодого парня, лежавшего чуть впереди засеки и придавленного тяжёлым татарином.
Взяв топор, Афоня перемахнул через лесину. Парень был без шапки, светлые длинные волосы рассыпались по снегу. Из рассеченного рукава сермяги высовывалась белая рука с кроваво-красной полосой запекшейся крови. Он трудно, тяжело дышал.
— Это ж наш, хотьковский, — вгляделся в лицо парня Афоня. — Кузьмы Комяки сынок. Чего ж раньше я его не узнал…
Он отвалил убитого татарина, распахнул тулицу — узкий кафтан — на парне и снова запахнул полы:
— Не жилец он. В живот… басурман…
Послышался сорочий стрёкот.
— Опять наши весть подают…
— Нам бы до вечера продержаться, а там в Радонеж, за стены.
