Здесь был уже Хлуп, несколько холопов из Хотькова и Радонежа. Увидел Федька и бобыля Афоню. Тот издалека узнал Репиха и радостно закричал:
— А-а, мать твою в оглоблю!.. Здорово! Как там мой петушок? Будит по ночам, язви его в потроха!? Или голову ты уже свернул, на мясо пустил?
Репих снял рукавицу, обтёр рукой заиндевелые усы и бороду. Так же радостно, как Афоня, закричал, словно собрались они на праздник, а не на злую сечу.
— А и горласт твой петух, Афоня! Седни мне всю ночь не давал глаз сомкнуть…
— Во-во! Он те даст выспаться. Зато будешь до свету вставать — быстро разбогатеешь.
— Дадут здесь. — Репих осторожно обернулся в сторону Хлупа. — Податями вконец замучили. Мёду не дадут слизнуть. Как только колоды пополнятся, не успеешь снять, смотришь — объездчики боярские на конях досматривают. А здесь ещё татаре… Какое богатство! Радость одна — петух…
Федька потёр острый нос. Поправил на поясе шестопёр. Голубые глаза окинули Афоню:
— Как Хотьков ваш — изготовился к бою?
— Звонят с темна. Собирают народ. Варят смолу, готовятся к встрече. Стены обители старые, обветшали. Хотели чернецы залатать, да понадеялись на господа. Всю осень бражничали… Давно не было басурман… Народ в лес подался, а кому и туда ходу нету. В дырявой одёже не велика охота в стужу по лесу шастать…
— А ты чего здесь?
— Неохочь я в стенах быть. Хочу волюшки. Посечь хочу татарина в чистом поле.
Собралось человек более тридцати. Хлуп сказал, что надобно задержать силы ордынцев, пока изготовится к бою или осаде Радонеж, окрестные монастыри. Помощи ждать неоткуда.
— Что Радонеж али Хотьков. Одни стены. Надо уходить в леса…
Репих помнил слова князя Дмитрия, когда тот отправлялся на битву с Мамаем:
— Хоромы, изба — погибнут, в пепел превратятся, хозяйство оскудеет — всё ничто. Людей же не будет в весях — вот беда… Кто пахать будет, сеять, детушек рожать? Придут поганые, а отчину некому будет защищать…
Хлуп провёл собравшихся снегами к повороту дороги, где решено было делать засеку.
— Где боярин? Почто не с нами? — спросил стремянного Афоня.
— Боярин в Радонеже смотр чинит стенам, холопям и воинству малому, — ответил Хлуп и обратился к Репиху: — Ты свычен ратному делу. Строй засеку. А я в Радонеж… Подрубай дерева — вали на дорогу. Путь преградим, а по снегу лошадь далеко не пройдёт. Останетесь здесь, встретите поганых.
— А если превозмогут нас?
— Пали костёр. В Радонеже увидят, знать будут.
Стремянный сел в сани. Холоп махнул вожжами, и лошади побежали.
Мужики разбрелись по глубокому снегу. Афоня махал топором рядом с Федькой.
— А и хорошо, а и ладненько. Хоть с утра не емши, не пимши да согреешься.
— У меня краюха за пазухой, — отозвался Репих.
Он достал из-за пазухи завёрнутую в чистую тряпицу половину чёрного каравая. Отломил кусок, протянул Афоне:
— На, пожуй! Правда, вчерашний хлебец.
— Знамо, не сегодняшний. Седни все в лес закатились, когда печь.
Федька подумал об Ульке с детьми. Как они там? Сохранили ли огонь? Пошли стар да мал.
— Да ничего, — мысленно успокоил он себя. — Не одни они. Табуном схоронятся лучше. Вот только Жданко не отправил за ними вслед. Жалко мальчонку, не вырос он… А татаре их всех посекут, положат здесь… Да, что теперь думать. Прогнать? А куда он один. Ничего теперь не поделаешь… Вон как рубит! Справный парень выйдет. Только толк какой? Холопом боярина и будет… Не татары голову снимут, так боярскими батогами бит будет.
Вздохнув, Репих что есть силы стал махать топором.
Скоро несколько дерев упали поперёк дороги, за ними ещё и ещё.
— Так, — бегал Репих. — Шире делай. Так! Теперь вали дальше. Выше руби, выше-е — лесенкой… Громозди!
Он велел разобрать скит старца Киприана. Застучали топоры, замелькали шесты.
— Тащи брёвна, ставь торчком, — слышался его голос. — Вот так, заостряй — ставь в наклон. В два ряда.
Засека ощетинилась остроконечными зубьями бревён, укреплённых среди поваленных деревьев.
Прогляуло солнце, красное и большое, за полянами отчётливо обозначилась дымка, и дорога, позапорошенная, переметённая снегом, потерялась в ней.
Работали споро. Репих стоял в снегу. В бороде таилась весёлая усмешка.
— Теперь скоро не пройдут, ордынцы-то. Упредили мы их.
Расставил по завалу лучников. Учил:
— Стреляй в шею. Многие в кольчужках, иные без всего, но в шею верней. На Куликовом так крошили. Стерегись. Ордынцы тоже бьют наповал.
Сыну Жданко сказал:
— С Афоней навалите валежнику вон на той горке. Вали поболе да посуше. Сверху укрой лапником для дыма. Если татаре прорвутся, я дам сигнал — запаливай. В Радонеже будут знать, что засека порушена.
Впереди засеки Репих выслал лазутчиков, которые должны были уведомить о подходе неприятельской рати. Трое мужиков нарубили еловых сучьев, обмотали лапти, чтобы не проваливаться в снег. Шли по глубокому сугробу. Облюбовали закрытое с дороги место. Митяй влез на высокую ель дозоривать врага.
Остальные в глубинке, за молодым ельником, разложили малый костерок, грелись у огня и переговаривались.
