Лёха понял, что попал в руки бандитов, но так ни за то ни про что отдавать свой клад в их руки не хотел. Но что делать? Ведь так просто не выкрутишься…
Стало темнеть. Лёха поглядывал на дорогу и знал, куда его везут. Они выехали из города, миновали заводской пионерский лагерь, деревни Уголки и Тешилово, пустынные в этот час, о том, что в них живут люди, говорили лишь огоньки, мерцающие в некоторых домах. Остановились в лесу. Здесь было темнее. Деревья сужались к обочине, теснили дорогу, и, казалось, что она петляла по ущелью.
— Вылезай! — грубо толкнул Лёху в плечо Сыч.
— Куда это? — машинально спросил Копылов.
— Сейчас узнаешь.
Они отвели Лёху за кювет.
— Так скажешь, где у тебя золото? — спросил парень в кожанке.
— Нету у меня никакого золота.
— Больно будет, если не скажешь.
— Мне нечего говорить.
— Хватит буксовать, лапшу на уши вешать, — повысил голос парень. — Заставь его, — обратился он к Сычу.
— Это мы могём, — ответил тот и сокрушительным ударом в челюсть, словно только и ждал этого момента, свалил Копылова с ног.
Его подняли, и Сыч со всего маха ударил Лёху в живот, а когда тот согнулся, ударом в подбородок отшвырнул, как куль, метра на три в сторону. Лёха даже не стонал. Он скорчился от боли. В глазах поплыло.
— Так скажешь? — вновь спросил парень.
— Не знаю… нет у меня. — Он закашлялся. Из разбитой губы потекла кровь.
Носком ботинка Сыч несколько раз ударил жертву по рёбрам, по печени. Лёха заскулил.
— Говорить будешь?
— Нету… — прохрипел Копылов, сплёвывая слюну и кровь.
В глазах его вертелось, кружилось, плыли ослепительно белые круги, потом всё померкло. Он потерял сознание.
— Неужели окочурился? — спросил подельников вышедший из машины водитель.
— Оживёт, он мужик ещё крепкий.
— Ты, Сыч, полегче бы…
— Я так… вполсилы.
— Крепко держался, — почесал затылок парень в куртке. — Может, это не тот?
— Думаешь, не того взяли? — спросил Сыч.
— Да.
— Этот. Его Валерка опознал.
— Тогда упрямый.
— Кому охота своё отдавать. Вот и гонит тюльку…
— Что дальше? — спросил шофёр, глядя на распростёртое тело Копылова. — Так и будем любоваться этим трупом?
— У меня идея, — сказал Сыч. — Бросай его в машину и поехали.
— Куда? — не понял шофёр.
— В «шанхай». Там спокойно его обработаем.
Его дружки быстро согласились. Лёху осмотрели, осветив фонариком, нет ли следов крови, не дай Бог испачкает чехлы, запихнули на заднее сиденье, и машина поехала в обратный путь.
14.
Очнулся Копылов на грязном полу. Сначала не понял, что с ним — болел затылок, саднило лицо, занемела правая рука. Потом сознание начало проясняться. Он вспомнил, что с ним произошло сегодня. А может, вчера? Сколько времени он здесь пролежал? Час, два, сутки? Он приподнялся, Где он находится? Лежал он на пыльном полу, сбитом из досок, судя по всему в небольшом помещении, напоминающем скорее гараж, чем сарай. На стене горела пыльная тусклая лампочка, освещая металлический верстак с тисками и сложенным в кучу инструментом. Здесь же, на разостланной газете стояли три стакана и две пустые бутылки из-под водки, лежали объедки закуски. Над верстаком была полка, на которой стояли две паяльные лампы, рядом на гвозде висела ножовка по металлу. У противоположной стены на полу были сложены обрезки досок, старые лысые скаты и погнутое крыло от УАЗа. Пахло бензином, маслом и устоявшейся сыростью. Ворота и дверь гаража были закрыты. Копылов попытался приподняться и подвёл закованные руки к глазам — попытался узнать, который час. Но стекло у часов было разбито. Одной стрелки не было. Руки были в синяках и кровоподтёках. Он заслонял лицо, когда его били, и на кистях остались следы побоев.
Снаружи лязгнуло железо. Повернулся ключ в замке. Дверь отпирали. Лёха опять лёг на пол. В голове была одна мысль, от которой холодела душа — опять будут бить?
Вошли двое — Сыч и парень в кожанке. Остальные остались на улице.
— А мы думали ты окочурился, — сказал Сыч, подойдя к Копылову и касаясь его подбородка носком ботинка. Под глазом Копылова был синяк, в уголках губ запеклась кровь, рубашка разорвана. Он тяжело дышал
Сыч опустился на корточки.
— Пришёл, значит, в себя? Ну, как — мозги прояснило?
Лёха отвернулся от Сыча. Ему была противна и раздобревшая на дармовых харчах физиономия человека с маленьким носом-поливальничком, и его пустые глаза, и хрипловатый голос. О, как его ненавидел Лёха! Он представлял опять на своём лице или рёбрах кулак этого издевателя, и жаркий ком подкатил к горлу, а сердце начало учащённо биться.
«Если будут бить, — думал он, скажу, всё скажу, чёрт с ним, с кладом! Жизнь дороже всех этих золотых побрякушек. Придя к такому заключению, он успокоился. — Лишь бы не били».
— Что надо? — посмотрев Сычу прямо в его бесцветные глаза, спросил Лёха.
— О, это уже другой разговор, — осклабился Сыч, поднимаясь с корточек. — Птичка подала голос. Холщ, иди сюда! — крикнул он стоявшему снаружи человеку. — Подсобишь мне.
Вшёл вчерашний шофёр и встал у порога.
— Что надо? — снова спросил Лёха.
— Где золото?
— Отпустите, когда скажу?
— Он ещё торгуется, — пробормотал Сыч, но в голосе не было, как прежде, угрозы.
