— Отпустим не когда скажешь, а когда отдашь, — назидательно сказал парень в кожанке, продолжая, как и вчера, жевать резинку.
— Можно ли вам верить? — усмехнулся Лёха. — Отдашь, а потом вы прирежете.
— Только вера спасёт тебя, — нараспев произнёс Сыч.
— Я принесу, скажите куда.
— Принесёшь! Видали фрайера, а? Может, ты нас заложишь. Нет, мужик, деньги на бочку, и всё — хоккей. Понял?
Что оставалось Лёхе? Отдать клад. Приведёт он их на место, пусть берут Две висюльки у него дома под половицей. Их он не отдаст. А остальное пусть забирают.
— Золото у меня в лесу, — сказал Лёха. — Я покажу.
— Далеко это — в лесу? — осведомился Холщ.
— Да нет, за Хотьковом.
— Скоро будет рассветать. Так что тянуть не будем. Веди нас, — обратился парень в кожанке к Копылову. — Но если обманешь или какую игру затеешь, пеняй на себя. Он быстро, — парень указал на Сыча, — тебе мозги вышибет, понял?
— Чего мне играть, — выдавил из себя Лёха. — Вас, обормотов, вон сколько!
— Ты полегче с обормотами, — повысил голос парень в кожанке, — а то быстро пиндюлей схлопочешь.
Бить они его не стали, видимо, довольные, что развязали ему язык и простившие его грубость.
Его вывели из гаража, подталкивая сзади. Вдохнув свежего воздуха, Лёха огляделся. Место напоминало свалку или трущобу. Друг к другу лепились сараи и сарайчики, как Бог пошлёт на душу, — разной высоты, из подручного материала, кто что сумел достать. Были здесь добротные гаражи и овощехранилища, сложенные из кирпича, были ветхие сараюшки из обгорелых досок и кусков жести. «Глухое место для разбоев», — отметил Лёха, начавший трезво мыслитиь. Напротив гаража, из которого его вывели, стоял сарай с голубятней, почти полусгнивший, а чуть вдали виднелась ржавая металлическая труба, повидимому, остаток старой котельной.
Бандиты, не расковывая, повели Лёху к машине.
— Куда ехать? — спросил шофёр.
— А где мы?
— Не твоё собачье дело, — обрезал Сыч. — Тебя спрашивают — отвечай!
— В Хотьково.
— В Хотьково, Холщ. — сказал парень в кожанке. — Завяжи ему глаза, — обратился он к Сычу, показывая на Копылова. — А то вон, как пялится.
Сыч, ни слова не говоря, обмотал какой-то грязной, пропахшей бензином тряпкой, голову Лёхи, оставив свободным только рот, и втолкнул в «Жигули».
Расплёскивая лужи, машина стала выезжать из «трущоб», как окрестил это место Копылов.
«Хоть бы кто остановил, — тоскливо думал Лёха. — Кто бы остановил».
Но ни прохожих, ни милиции не было.
— Что-то во рту пересохло, — сказал Сыч и достал из кармашка сиденья начатую бутылку. — Кто будет? — спросил он подельников.
Никто ему не ответил.
— А я хочу. Мой организм не может долго пребывать в сухом состоянии…. Может, хлебнёшь? — обратился он к Лёхе и, словно испугавшись произнесённых слов, тотчас сам ответил: — Ишь, губы раскатал! Тратить на тебя огненную воду?
«Нужен ты мне со своей огненной водой, — отпарировал про себя Лёха. — Сыч патлатый».
Сыч из горлышка выпил водки, вытер губы, рыгнул, положил бутылку на место и достал из кармана яблоко.
Небо стало заметно светлеть на востоке. Машина выехала на шоссе. Лёха стал считать повороты, но быстро сбился со счёта и бросил это занятие.
Сыча разморило. Он стал мурлыкать какую-то мелодию, а потом хрипло запел:
Большая страна Кита-ай,
Китайцы кругом хи-ля-яют.
Пьют они крепкий ча-ай,
Стильные песни лаба-ают.
Труля-ляля, ля, ля,
Тралиля ля ля ли…
— Замолчи ты, Сыч! — вяло сказал парень в кожанке. — Ни голоса, ни слуха…
— Как скажешь, Зуб, — ответил Сыч и замолчал.
Ехали, наверное, с полчаса. Потом машина остановилась. Сыч снял повязку с головы Копылова. За окнами совсем рассвело. «Жигули» стояли у обочины под железнодорожным мостом в Хотькове… Слева на крутом берегу желтел отреставрированный купол Никольского собора, справа — в низине и выше по берегу Пажи — зеленели картофельные делянки, в промежутках которых росла густая трава. Дорога уходила вперёд к Ярославскому шоссе. Была она пустынна.
— Так, куда теперь ехать? — обернулся парень в кожанке, как теперь установил Лёха, носивший кличку «Зуб».
— К Ярославскому шоссе, — ответил Копылов.
«Хоть бы какое ГАИ их засветило, — горестно думал он. — Сразу бы всё рассказал постовому».
Но никто их не «засвечивал». Проехали мимо бывшего монастыря, миновали Абрамцевское художественно-промышленное училище, и город остался позади.
Машина мчалась к Ярославке. За Репиховом Лёха попросил притормозить.
— Сворачивать будем, — сказал он. — Вон у того леска, направо.
Шофёр притормозил и свернул на просёлок. С правой стороны зеленело картофельное поле, слева земля понижалась в овраг, за которым виднелось не сжатое поле и лес.
— Дальше пойдём пешком, — заявил Лёха, когда они остановились.
— Далеко идти? — осведомился Зуб.
— Минут двадцать.
— Он у тебя зарыт или висит?
— Зарыт.
— Сыч, возьми лопату! Холщ, останешься здесь, в машине, — распоряжался Зуб. — Если этот хмырь не наврал, через час, самое большое, вернёмся.
— Если наврал…
— Чего мне врать…
— Я тебя не спрашиваю. В общем, Холщ, жди до упора.
Сыч достал из багажника лопату с коротким черенком и был готов сопровождать Копылова.
