Он отпер складской сарай ключом с цепочки, на которой держал ключи и от офиса, и от машины. Здесь они с Урсулой встречались прошлым летом, спешно и тайно. Вкус этих недозволенных встреч все еще сохранился у него на языке. Оуэн знал, что она ощущала такое же возбуждение, но теперь она заявила, что все кончено, что она двинулась дальше, а в нем больше не нуждается и больше не хочет его. И это после того, как он, черт побери, целую зиму мечтал о ней, предвкушая их встречи.
Оуэн стал даже представлять, как уйдет от Полин, а потом оказалось, что все, что они делали, для Урсулы ничего не значило. Он увидел это в ее глазах, когда она приехала этим летом. Он был для нее временным развлечением, и ничем больше. Злость и ревность встали у Кадогана в горле, сдавливая его. Ничего не будет кончено, пока он не скажет, что все кончено. Он еще заставит Урсулу это понять.
Ни у кого больше не было ключа к этому зданию. Он осмотрел тесную комнату, пытаясь оживить в Памяти то, как он чувствовал себя здесь, глядя на блестящее лицо Урсулы, уверенный в том, что заставил ее что-то почувствовать. Ему нравилось обладать ею в этом месте, вовсе не похожем на удобную брачную постель, жестком, грубом и опасном. Здесь вполне можно было пораниться.
Лунный свет процеживался сквозь грязное стекло окна. Он опустил глаза и увидел свой собственный отпечаток руки на мешке с цементом в углу сарая, где несколькими месяцами раньше он стоял со спущенными брюками, охая и дергаясь от ее прикосновений. Он никогда не делал со своей женой то, что делал с Урсулой. Его даже испугало, с какой силой он тогда достиг завершения, почувствовав себя каким-то ненормальным. Но стоило однажды попробовать, и в нем родился голод, который не могло утолить ничто другое. А теперь Урсула еще больше унижала его, заставляя его молить об этом, используя его потребность для давления на него.
Он опять, как тысячу раз до того, прокрутил в памяти те первые моменты. Он подбросил Урсулу домой после какого-то официального приема в Бирр. «Карлтон армз отель». Сейчас он почти ничего не помнил из той поездки, все стерлось, сгладилось из-за того, что произошло потом, когда они приехали к ней. Это были, как он потом решил, последние минуты его обычной жизни. Когда Оуэн остановил машину на аллее перед домом, который Урсула снимала, она потянулась к нему и молча расстегнула молнию на его брюках. Они оба были пьяны, но еще не окончательно потеряли голову, и он не сказал «нет». Все могло бы быть совсем по-другому, если бы тогда он сказал «нет».
После той ночи они почти ежедневно встречались в этом старом складском сарае. Были и другие места — в рощице у канала, а однажды — лишь однажды, но это было невероятно — прямо посередине болота, под полной луной, на ароматной пружинистой поверхности свежей торфяной кучи. В тот раз все было так интенсивно, что он думал, у него будет сердечный приступ или удар, по меньшей мере.
Пытаясь воссоздать напряженность той ночи, он высыпал на пол дюжину мешков со мшистым торфом. На торф он постелил шерстяные одеяла. Он собрал их, отнес к двери и энергично вытряс, пока пыль не перестала сыпаться от каждого хлопка грубой материи. Когда он еще раз разложил одеяла, то отступил назад и осмотрел сцену. Получилось нечто, похожее на какое-то гнездо, логово животного. Наверное, именно поэтому он так и не смог еще раз пережить те мгновения экстаза под широкой мантией неба.
Из-за стопки мешков с цементом Кадоган вытащил большой металлический ящик с инструментами. Щелкнув замками, он открыл его. Никто уже долгое время не касался этих вещей: наручников, бархатного капюшона, шелковых шарфов. Это были всего лишь игры, сказал он себе, всего лишь сложное представление. Абсолютно безвредно. И началось все весьма невинно — снятый им галстук сыграл роль веревки в игровом перетягивании каната. Это Урсула предложила зайти дальше, ей пришлось его уговаривать. Но теперь внутри него жило неутолимое желание, проникшее в его сознание как зловещая, разъедающая сила. Он стал животным, монстром.
Кадоган вытащил капюшон, потрогал кончиками пальцев бархатную ткань и натянул его на голову. Он вспомнил, как Урсула использовала капюшон, задразнив его чуть ли не до смерти. Возможно, она и рассталась с ним, но он-то точно не расстался с ней. Оуэн снял капюшон и положил его обратно в ящик, а затем пошел к двери и щелкнул выключателем. Сарай был хорошо освещен в Дневное время, но ему нужно было удостовериться, что у него будет свет и ночью. Он посчитал, сколько шагов от двери до самодельной постели. Сквозь кожаные наручники он продел прочную веревку. Тут она не сможет так легко вывернуться и ускользнуть от него. Он сможет говорить с ней столько, сколько хочет. И сперва он будет мягок, но даст ей почувствовать его гнев. Урсула много раз говорила ему, что заслуживает, чтобы ей причиняли боль, и теперь он был вполне готов ей это устроить.
