Он чувствовал себя птицей, устремившейся в теплые края, которой всячески пытались подрезать крылья. Его несколько раз останавливали патрули нацгвардейцев в защитных масках и задали один единственный брутальный вопрос, навечно записанный в генетическую память русских: HALT! ALE PAPIEREN6! Глаза из-под уреза каски по-поросячьи добрые, чуть ли не умоляюшие: «ну нахрена тебе папирен, я тебя немножко постреляйт, и разойдемся по-хорошему» Задавался этот вопрос на отвратительном русском с сильным азиатским акцентом, но своей сути вопрос не менял. Причиной проверок была его славянская внешность, что резко контрастировала со смуглыми лицами переселившихся сюда из бывших среднеазиатских республик и Северного Кавказа. Лау показывал аусвайс, с вклеенным разрешением на проживание в столице, отметками о прохождении прививок, а также пропуск-вездеход, разрешавший передвигаться по городу в любое время суток, командировочное удостоверение и проездной билет. Лау намерено отмечал нацгвардейцам на чистом русском языке, хотя и владел таджикским языком, ставшим вторым, полуофициальным языком. Росгвардейцы грозно хмурились, пыхтели, они бы с удовольствием придрались к урусу, по недоразумению занимавшего их законное место в столице, с удовольствием бы отпинали и сдали в отделение за неповиновение, но документы были в порядке, и его неохотно отпускали.
Перед отъездом он посмотрел сводку погоды теплого места, куда он, как перелетная птица, устремился, поэтому оделся легко, и пока добрался до железнодорожного вокзала, продрог и с трудом удерживался, чтобы не отбивать зубами собачий вальс.
На перроне он попал в толпу только приехавших – новых граждан страны. Перед глазами замелькали яркие восточные одежды, а в нос шибануло вонью немытых тел. Перед выходом на перрон он предусмотрительно перевесил рюкзак со спины на грудь. Приезжие нагло хватали за одежду, останавливали и что-то настойчиво не то просили, не то требовали. Несколько раз пришлось крепко дать по рукам чрезмерно любопытным восточным воришкам, решившим проверить содержимое его карманов. Когда с него попытались сорвать рюкзак, он выхватил электрошокер. Охранники на перроне, ни во что не вмешивавшиеся, увидев электрошокер, синхронно отвернулись, чтобы не записать факт его применения. Иначе бы Лау пришлось платить огромный штраф и униженно просить прощения у воришек, которые, едва сошли на перрон, превратились в новых граждан страны, к ним было необходимо относиться с почтением и уважением.
В вагоне было тепло. Он сразу лег в постель и предался мечтам, что скоро увидит курносые славянские лица, услышит мелодичный суржик и наконец-то отогреется в теплой южной осени, где солнце не застилают низкие свинцовые тучи и в садах ветви яблонь клонились долу от тяжести краснобоких яблок. Жаль только, что на юге не растут антоновские яблоки. В юности он зачитывался, повестью И.Бунина «Антоновские яблоки», но не довелось их попробовать. Лау, несмотря на немецкие корни, считал себя истинно русским и с брезгливостью относился к новым гражданам страны, что как саранча устремилась в Россию.
На пороге гостиницы его не встретил оркестр, что не выдул из медных труб приветственный марш, не поднесли хлеб-соль, а официальные встречающие лица не облобызали троекратно и не пустили прочувственную слезу. К сожалению, невеликая он птица, его удел – пустой вокзал, гостиница с неупокоенным директором и другими милыми чудачествами, от которых дрожь пробирает по коже.
Улицы города были пустыми, словно жители единогласно решили попрятаться по домам, едва он вышел из гостиницы. Так не бывает, пробормотал Лау и, закрыв глаза, повернулся вокруг себя против часовой стрелки. Он так поступал с детства, когда не верил своим глазам. Его уловка не сработала, улицы по мановению волшебной палочки не заполнились аборигенами, которые при его появлении начали бы восторженно лепетать восторженные и фоткаться на его фоне. Только воробьи купались в пыли на дороге, а по обочинам дороги расхаживали серьезные галки, похожие на старинных клерков в длинных визитках с белыми манишками.
Лау почувствовал себя чужим в этом провинциальном городке. Он слишком привык к столичному столпотворению и вечной спешке с экзистенциальным страхом опоздать, как на собственную свадьбу, так и собственные похороны. Здесь был другой, провинциальный миропорядок, с разлитым в воздухе китайским даосизмом, помноженным на южно-российскую неистребимую лень и хохляцкую неторопливость. К чему стремится, куды бечь? Все само образуется. Налей самогоночки, закуси хрустким огурчиком в пупырышках, сладким, только что с грядки, и жди. Само упадет в руки. Жизнь под южным солнцем в стиле рэггей. Певучий суржик – лучший выразитель этого стиля жизни. Придет время помирать, – так оплачут пьяными слезами, закопают в рыжую глину и поставят деревянный крест со словами «се был человече на грешной земле, и не понравилось ему, и ушел в поисках лучшего места».
