Андрей внимательно смотрел на тещу, находя в ней новые недостатки, и с каким-то ленивым удовольствием подумал, как хорошо бы её прирезать, как свинью, одним ударом в шею, как научили в армии, когда попал в качестве разведчика в Чечню. В Чечне он был разведчиком. Симпета, видя, что он не реагирует, осмелела и, брызгая слюной, подошла поближе. Её крик вонзился хищным когтем в голову. Андрей не выдержал, прокрутил в руках нож, который запорхал между пальцами и со словами: «хватит на меня орать, карга старая, а то пришпилю, как бабочку!». Нож вырвался из пальцев, но вместо того, чтобы смертельно уколоть тещиньку в шею, мелькнул серебряной размазанной полосой, и впился в какую-то картину, висевшую на стене. Картина перекосилась, но не упала, нож пришпилил её в стене.
Симпета мгновенно замолчала, побледнела, от неё резко запахло мочой, и как пробка вылетела из кухни. Андрей вытер холодный пот со лба. Вот же старая сука! Ведь целил в тещиньку, а нож, как живой, не захотел брать дань смерти и вонзился в картинку.
Моментально заболела голова. Обруч боли стал сжимать голову все сильнее и сильнее. Таблетки не помогали. Помогала только водка. Андрей трясущимися руками свинтил пробку и из горла бутылки стал жадно пить. Водка прокатилась по пищеводу как простая вода, и только в желудке вспыхнула горячим пламенем. Он не отрывался, пока не высосал полбутылки. Неприятности всегда начинались для него с запахов. Запаха сгоревшего пороха и дерьма. Андрей, едва начинало пахнуть порохом и дерьмом, понимал, что в жизни грядут крутые и совсем неприятные перемены. Сколько лет прошло, а последняя кавказская война опять догнала его. Для него, двадцатилетнего, только что закончившего колледж, война навсегда отравила жизнь. От запахов войны он впадал в кататонический ступор, и перед ним вспыхивали и начинали на бешеной скорости проноситься кадры ныне забытой войны. Перед глазами вспыхивали беззвучные взрывы, рушились стены пятиэтажек, а бежавшие рядом солдаты падали и застывали в самых нелепых позах. Он остался один, затравленно оглянулся вокруг, увидел в окне дуло снайперской винтовки, и плевок огнем. Промах. Он, прокусив до крови губу, попытался бежать еще быстрее, но почему-то ноги двигались с трудом, словно был по колено в воде. Шажок, еще шажок, наконец, Андрей добежал до спасительной стены пятиэтажки, но из выбитого окна в упор расцвел злобный цветок автоматного пламени. Опять промах! Солдат нажал на курок подствольного гранатомета, автомат ощутимо дернулся в руках, и граната улетела в окно. Он споткнулся о кирпич, упал, и мордой влетел во что-то противно-мягкое, моментально забившее нос и рот. Это оказались кучки дерьма, густо усеявшие дом вокруг. Мертвая зона спасла ему жизнь. Дерьмо потом кое-как вытер, но запах остался на всю оставшуюся жизнь.
Мотострелковая рота, в которой служил Андрей, при штурме города растаяла, словно снег под лучами жаркого солнца. Осталась кучка случайно уцелевших солдат, забившихся, как испуганные мыши, в подвал пятиэтажки. Он мрачно бродил по подвалу, не зная, что делать и пытался оттереть лицо от дерьма грязной тряпкой. Запах деньра сводил его с ума.
– Эй, немец, хватить мельтешить, сядь и нишкни, – зло бросил мордатый Коркошко..
Немцем его прозвали после того, как ротный, капитан Стригунков, которого сегодня насмерть прошила пулеметная очередь, увидел его среди молодых солдат. Стригунков, заложив руки за спину, обошел со всех сторон и восхищенно прищелкнул языком:
– Ну, чистый немец! Его бы обрядить в мундир вермахта и рогатую каску в придачу, всем бы тошно стало!
Новобранцы испуганно промолчали, а старики глумливо заржали и пытались его гонять по всякой мелочи, обзывая «немцем» или «немым». Если против «немца» Андрей Лаутеншлегер не возражал, то кличка «немой» ему не понравилась. Прижилась кличка «немец». Ротный ему благоволил, и перед кавказским походом ему было присвоено звание младшего сержанта.
– Ты что вякнул, гнида, – тут же завелся с полуоборота Андрей. – Что хочу, то и делаю!
Коркошко подхватился и попытался его ударить. Андрей подставил приклад калаша, но неудачно, и кулак Коркошко больно ударил его по зубам, разбив губы до крови. Соленый привкус крови на языке мгновенно довел Андрея до бешенства, и он, зарычав, бросился на Коркошко, повалил на грязный пол, и они стали мутузить друга.
– Вы чо, пацаны, сейчас спалимся! Всех перестреляют! – испуганно заблеяли жавшие по углам подвала чумазые солдаты. Их растащили по углам.
Вкус крови во рту произвел поразительную трансформацию в Андрее. В нем взбунтовались тевтонские предки, хотя его кровь давно была разбавлена славянской кровью. Он – белокурая бестия, представитель высшей, белой расы, должен бояться каких-то грязных и вонючих абреков? До попадания на эту войну он нейтрально относился к жителям Северного Кавказа, не испытывал к ним вражды и ненависти, но, попав сюда и повидав первые смерти, проникся священным безумием своих предков, что с голыми руками могли броситься на римского воина и перегрызть ему горло.
