До этого он был трусливым бараном, а сейчас в нем проснулся воин. Андрей внимательно посмотрел на сослуживцев. Лица в пороховой копоти, запавшие глаза, в которых затыла безнадега и обреченное понимание, что им не вырваться отсюда живыми. Так не пойдет. Ему неожиданно вспомнился запавшие в память слова из какого-то стихотворения «в белом венчике». Он повторил эти слова в надежде вспомнить продолжение, но память молчала. Андрей пересчитал оставшихся сослуживцев. Двенадцать. С ним тринадцать. Надо решаться, иначе их тут превратят в «двухсотых».
– В связи с выбытием всех офицеров я беру на себя командование ротой, – твердо сказал Андрей. На него уставились двенадцать пар изумленных глаз, явно выражающих сомнение в его адекватности, какое командование, какая рота, остатки стада испуганных баранов, но он хорошо помнил чье-то наставление, что солдат должен бояться своего начальника больше, чем врага . – Своим заместителем назначаю Коркошко. Он такой же боевой обормот, как и я, – Андрей позволил себе обозначить на губах тень улыбки. Потом он начал рычать на подчиненных, как делал покойный ротный. – Пересчитать и доложить о наличии боеприпасов, жрачки и аптечек. Старший – Коркошко. Как стемнеет, мы выходим отсюда назад. Обещаю, что выведу вас отсюда. И никто – слышите никто, – он подчеркнул, – из нас больше не погибнет. Коркошко! Назначить дневальных, остальным отдыхать.
Он был немного старше оставшихся в живых, но сейчас чувствовал себя умудренным опытом окопным чертом, к которому прибился табунок испуганных жеребцов. Еще у него обострилось верхнее чутье, когда было достаточно одного взгляда, чтобы с уверенностью заявить, что здесь лучше не идти: снайперы или мины.
К нему подошел Коркошко и сунул клочок бумаги. Андрея больше всего интересовали патроны. Их оказалось негусто. По два рожка на каждого. Он выругался. Плохо. Совсем мало. Вогов почти нет.
– Леня, – он посмотрел на Коркошко. – Надо еще раздобыть патронов. Чуть стемнеет, пойдем пошукаем.
Коркошко тяжело вздохнул и с надеждой посмотрел на Лаутеншлегера:
– Мы точно выйдем? У меня мать больная, если погибну, не переживет.
– Да, – ответил Андрей. – Выйдем. Клянусь. Главное, – сапоги не потерять, когда будем драпать отсюда.
Сидевшие по углам подвала солдаты внимательно прислушивались к их разговору.
На угрюмом лице Коркошко появилась несмелая улыбка:
– Ты все шутишь.
Андрей не ответил, а вытряхнул из рожков патроны и тщательно протер каждый патрон. Заново снарядил рожки. Пока пальцы проделывали нехитрую работу, он закрыл глаза и словно воспарил над городом, дымом пожарищ, треском выстрелов, отчаянным матом и воем умирающих от ран. Андрей поднимался все выше и выше, пока не оказался на пороге у Господа Бога. Тот сидел на скамеечке и палочкой рисовал в облаках различные узоры. Получалось явно не очень хорошо, Господь что-то гневно шептал себе в бороду, узор затягивался, и палочка вновь начинала выводить замысловатые узоры. Он явно не замечал солдата.
Андрей вежливо кашлянул, чтобы привлечь к себе внимание, и Господь ворчливо проскрипел:
– Каску-то сними, как-никак перед Господом Богом стоишь.
Андрей неожиданно заупрямился:
– Мне головной убор по форме положен.
– Ишь ты, какой, положен, – пробормотал Господь. – Не хочешь – не снимай, ибо ведаю, что в меня не веришь, и выю гнуть не надо. Только зачем явился?
– Спросить, почему допускаешь гибель детей своих, христиан, от рук нечестивых? Ведь мы – мальчишки, едва от матери оторвались, как нас бросили в эту кровавую бойню.
Господь надулся, покраснел и гневно рявкнул:
– Кто ты такой, чтобы я отчитывался перед нахалом? – но потом сменил гнев на милость. – Вы, людишки, давно забыли бога, и вспоминаете, когда вас сильно припечет. Это языческие божки могли вмешиваться в дела людские, помогать то одной, то другой стороне. Я – не такой. Я все вижу, но не могу вмешиваться в дела людские. Могу только оплакать неразумных детей своих, а потом по делам разделить, и апостол Павел направит кого в рай, кого в ад. Поэтому – увы, я бессилен. Ступай своей дорогой, не отвлекай, у меня новое увлечение – пытаюсь рисовать арабески, а у меня не совсем получается.
Андрей почесал затылок и неожиданно для себя выпалил:
– Я готов умереть, чтобы больше не страдали люди, чтобы прекратилась эта бессмысленная война, готов, чтобы меня, как и тебя, распяли на кресте.
Господь с удивлением воззрился на него и даже бросил палочку:
– Откуда ты такой выискался, болезный?
– Раб божий, обшит кожей.
– Ну, ну, не прибедняйся. В бога не веруешь, атеист, и вдруг готов отдать жизнь за глупых людишек, что потом проклянут, ибо без страданий не представляют себе другую жизнь? – с усмешкой спросил Господь.
– Да, готов, – твердо повторил Андрей.
Господь надолго задумался, а потом изрек:
– Нет, не подходишь, чтобы на кресте висеть. Это высокая честь, её надо заслужить, а ты – убийца, душегуб.
– Я солдат…
