Катарактным глазом зона равнодушно взирала на сталкера, впервые попросившего у нее что-то не для себя. Не побрякушки и цацки, которые приманкой разбросала она по оврагам и ямам, мольбы и просьбы за которые гулом стоят в ушах. Нет. Дорогого сталкер хотел. Душу.
Этот алмаз неграненый она уже нанизала на нить и сейчас в пальцах своих корявых вертит, любуется чистотой камня и раздумывает. Взглянет на тень, стоящую на коленях, думает: «Этот сталкер уже мой с потрохами, куда он денется, такой пройдоха. А может, не злить его такого? Кроме раззявы, никого у него не осталось». Снова зона смотрит на камень, уж больно чист он. Чище прочих в ожерелье будет. Крутит, не налюбуется. И раздумывает… Надо посмотреть, на что сталкер ради него готов.
Стоит сталкер на коленях, на солнце гнилое смотрит. Потом обреченно опускает голову и еще долго так стоит. Ждет чего-то. Затем поворачивается влево, вглядывается за лес, за дом, за изрытое поле с траншеями, желваки на скулах так и перекатываются.
- Ну и черт с тобой, - рычит он, и взгляд у него уже не торгаша. Смотрит он зло исподлобья, зубами скрежещет, словно каменную крошку трет. - Не отдашь, я сам его заберу. Сука старая, будь ты проклята!!!
Взгляд сталкера все густел, все становился страшнее. Его глаза словно бы утопали в глазницах. Смотрели черными углями, поблескивая из глубины черепа.
Гриф встал рывком. Наклонился, легко поднял с земли Алексея, словно бы и не было трудных, голодных, выматывающих дней. Перевалил его через плечо и понес к роботу. Поднял по опоре, запихнул в кабину, затем сам втиснулся. Он разместил Алексея на полу, облокотив спиной на стенку. Вытянутые ноги мешались, пришлось их согнуть в коленях. Поворотный рычаг упирался парню в затылок. Отчего тот сидел скособочившись, сильно наклонив голову вперед, упершись подбородком в грудь. И вся его поза была неудобной, неестественной.
Гриф пристегнулся, посмотрел на тело, убеждаясь, что не будет мешать двигать машину вперед. Поставил ноги на поршни, автоматика придавила стопы. Руки плотно легли в рычаги, ухватисто сжали прорезиненные рукоятки. Сталкер коротко выдохнул, сделал шаг назад. Затем развернулся и, глядя на уже набивший оскомину мертвый лес, захромал по старому следу.
Туман на него не набрасывался. Гриф вообще его не видел. Клещи не смыкались и не щелкали, на просеке они были все перемолоты в щепу.
Сталкер глядел на серое небо, чашкой накрывшее зону, которое никогда не будет ласковым и мягким, на мутное бельмо-солнце, которое никогда не согреет. Казалось, зону обогревает внутренний подземный реактор, работающий на душах погибших сталкеров.
«Сука, сука, сука, - злился Гриф на проклятую землю. - Фига тебе, а не Яву. Не получишь ты его. Подавишься, гадина. Стольких ты загубила, забрала на пустяках. Манишь, а потом давишь. Манишь и давишь». Он прошел мимо дома с мастерской, с подземной лабораторией и ходами, в недрах которых притаилась дымная тварь.
Мрачный, побитый временем и осадками дом гнил и разрушался. Сейчас он выглядел еще старее и удрученнее, чем в тот, первый раз, когда всем заправлял кэп. Левая створа входной двери отвалилась и, сырая, лежала перед входом, подобно коврику. Правая была нараспашку и держалась лишь на нижней петле.
Смутные воспоминания зябким ветерком коснулись сталкера, он забыл о доме, едва тот скрылся за кабиной. Гриф шагал через изрытое траншеями, с насыпями блиндажей, с пулеметными гнездами поле. Лоб его покрылся испариной, слипшиеся волосы свисали сосульками.
В ямах, низинах по дну окопов ворочался призрачный жидкий туман. Дряхлый изнемогающий лес тянулся слева унылой черной лентой. «Херушки тебе, а не Яву», - бормотал мысленно сталкер. Уставший, изможденный, он ощущал себя окислившейся, разбухшей и потекшей батареей. Чем-то наподобие того аккумулятора, который вдруг ни с того ни с сего после долгих лет издыхания на свалке выдал коматозные вольты. Отчего замерцала ржавая фара и захрипел клаксон.
«Не хочешь меня взамен, тогда никого не получишь. Обойдешься, тварь ненасытная. Все тебе мало, все никак не обожрешься. А вот выкуси-ка. Обломос, красотуля. Ты думаешь, у меня не получится? Опять тебе херушки. Уже два раза херушки. Я смогу. Все получится. Вот увидишь, и обольешься ты с горя кровавыми слезами. Вытру я об тебя ноги, а напоследок еще и плюну в твою рожу страшную. Вот увидишь… Не отдам я тебе Яву. Хоть убей, не отдам. Подавишься куском таким. Подавишься, задохнешься и сдохнешь, сука паршивая».
Он шагал через траншеи и рытвины в полуобморочном состоянии. Тот эмоциональный подъем, который задействовал резервы и придал силы на старте, источался, испарялся вместе с влагой через поры. Даже язык едва ворочался во рту, оглаживая драгоценный осколок.
Гриф уже не хотел курить, а думал о глотке чистой воды. Она плескалась в его глазах. Уши слышали журчание ручья, а кожа как будто ощущала его прохладу.
