- Блин, - вырвалось у Грифа. Он опустил транспортер. Стоя на целой левой опоре, поднял изуродованную правую до предела и наступил на БТР. Если бы «стопа» была на месте, вряд ли бы ему удалось такое. Культя поднялась над верхом транспортера буквально сантиметров на пять, а затем придавила его к земле.
Чрезвычайно осторожно железным «пальцем» Гриф зацепил ребро нижнего люка и потянул со все нарастающим усилием. Ничего не происходило. Гриф стал опасаться, что «палец» оторвется быстрее, чем люк. «Вот на хера делать таким крепким, - думал он, потея от напряжения, словно собственноручно вскрывал транспортер, - лучше бы о ходовой позаботились, умники». В какой-то момент весь процесс застопорился.
- Сука, - процедил Гриф и ослабил натиск, перебрал потными пальцами по прорезиненному рычагу, затем приступил снова. Ребро люка начало заминаться, выгнулось и… все. Тогда Гриф ударил. Поднял многотонную «руку», сжал в кулак и треснул по транспортеру. Дверь люка отвалилась, как челюсть мертвого пса.
- Есть, - выдохнул сталкер. Меньше чем через минуту он уже проталкивался в щель между медленной дверью и рамой кабины. Спрыгнул на землю и бросился к люку.
- Ява, Ява, Явчик, - шептал скороговоркой сталкер, забираясь в БТР. Его окружили молчаливая, суровая тишина, казенный запах гуталина, смазки, ощутилась прохлада.
- Ява!!! - гаркнул сталкер и прислушался.
Мертвая тишина. У Грифа по спине прошелся мороз, в ногах появилась неприятная слабость. Он пробрался глубже в отделение и уже мог кое-что видеть. Темное вытянутое пятно с плавными краями обнаружилось на полу возле лавки десанта. Сталкер бросился туда. В сумраке увидел бледное, с закрытыми глазами лицо Алексея. Парень неподвижно лежал на спине и выглядел мертвым.
- Ява, - зашептал Гриф, словно боялся напугать его громким голосом. - Давай просыпайся.
Упал рядом на колени, не обратил внимание на что-то острое, впившееся в чашечку. Ява не шевелился. Гриф хотел схватить его и как следует тряхнуть, чтобы впредь так не шутил. Но руки остановились на полпути. Гриф сглотнул, а потом осторожно положил трясущиеся пальцы ему на шею. Он сидел так с минуту с закрытыми глазами и ждал, молил Господа Бога, Матерь Божью, Деву Марию, больше он никого не мог вспомнить, чтобы венка под его пальцами трепыхнулась. Дернулась разок, дала знать, что парень жив, что ему еще можно помочь.
Но нет. Из него словно из самого ушла жизнь. Вытекла незаметно и растворилась в прохладном полумраке бэтээра, в запахе смазки и гуталина. Он открыл глаза, рука бессильно опустилась. Он сидел, ссутулившийся, над мертвым Алексеем, разом уменьшившийся наполовину, и не знал, что делать. Он не знал, как жить дальше.
Потом он сгреб мягкое, еще не окоченевшее тело в охапку и вытащил из броневика. Положил осторожно на землю, опустился на колени и осмотрел его. Весь правый бок был залит кровью. Рваный комбинезон в районе печени указывал на место попадания осколка.
Алексей лежал на спине, его перепачканное спокойное лицо походило на лицо спящего человека, если бы не мертвенная бледность. Гриф стоял на коленях и всматривался в него. Он ни о чем не думал, кроме как об одном. В голове вертелось, как заезженная пластинка: «Я не успел. Не успел. Не успел. Не успел. Я не успел…». Другие мысли не шли в голову, он смотрел на Алексея и уже его не видел. Он вообще больше ничего не видел, хотя глаза были открыты. Он пребывал в тупом оцепенении и ничего не предпринимал, чтобы из него выйти. Он словно провалился в безвременье. Все часы мира для него остановились. Что с ним? Даже когда лупырь пытался выбить его из тела, такого не было. Он сейчас был… был таким, как когда-то Алексей, когда вел его за катушкой. И, как он, тоже мог испытывать боль. Сейчас очень жгло за грудиной, там, где у людей находится сердце.
Он не замечал, как из правого глаза прозрачная, словно выжатая из всех тех мук, которые он перенес, постояла на краю, а затем перетекла через веко. Она была одна, прокатилась вниз по грязной, обветренной, дубленой коже и запуталась в проволочной щетине. След от нее поблескивал на мутном солнце.
- Это я виноват, - прошептал Гриф онемевшими губами, а потом вскинулся и заорал во все горло: - Это я!!! Я виноват!!!
С криком из него вышел весь воздух. Грудная клетка вогнулась, сам он как будто скукожился. Потом часто, трудно задышал, взгляд его зацементировался, налился серой свинцовой тяжестью, от которой трудно было поднять глаза от земли.
- Отмолил я у тебя дочь и Яву отмолю, - зашептал он с какой-то непонятной уверенностью. - Меня возьми, я грязь, я ничто, я убивал, грабил. Меня возьми. Меня, - говорил он так, словно торговался на развале. Негромко, доверительно, с заискивающей ноткой. - Только его отпусти. Дурак он. Не тот кусок схватил, молодой, не разобрался. И я, дурак, не отговорил. Он не нужен тебе. Он раззява. Так, сопля. Ты его проглотишь и даже не заметишь. Меня возьми. Во мне мяса больше.
Замолчал, словно выслушивал ответ. Не дождавшись, медленно поднял голову к мутному кругу за тучами и завыл, завыл как зверь, угодивший в аномалию.
