Вдруг стукнула входная дверь в сенцах, прервав воспоминания, и резко обернувшись, Ника увидела, как в комнату входит её бывшая соседка, древняя бабушка Авдоха, жи-вущая по соседству, в таком же старом и ветхом домике, как и она сама.
— А, это ты голубушка приехала! — прищурив подслеповатые слезящиеся глаза, про-изнесла бабка Авдоха. — А я старая, сослепа и не разгляжу тебя. Издали вижу, кто-то хо-дит. Думала мальчишки — хулюганы опять озоруют, хотят в дом забраться, вот и пришла!
— А это я бабушка Авдотья! Я приехала! Да только вижу уже поздно! — Ника неж-но погладила рукой грязную, выцветшую тряпку и положила её на длинную лавку, примостившуюся вдоль стены.
Баба Авдоха тяжело вздохнула, прошла вперёд, медленно опустилась на лавку, и, опер-шись руками на кривую палку, заменяющую ей бадик, горестно закачала головой.
— Да девонька моя, поздно ты приехала! Похоронили его вчерась! Ждать то нельзя бы-ло, жарко стало совсем. Ну, ты, наверное, не будешь в обиде за это. Может к тому и луч-ше, что его не видела…
— Почему?
Бабка Авдоха откашлялась, протёрла слезящиеся глаза большим мужским носовым платком, и лишь тогда только опять заговорила, словно оправдываясь перед Никой.
— Больно страшен, стал твой муж. Чистый бродяга! Да и смерть не украсила его.
Ника, сидевшая напротив, на расшатанном стуле, склонила голову и прижала с силой к вискам пальцы рук. Боль, пульсирующая, резкая, стала немного тише, слабее.
— Страшная его смерть, нехорошая… — продолжала скрипучим голосом бабка Авдоха.
— Я как чуяла, что-то будет. Вертелось тут всякого сброда… да и он в последние дни ходил какой-то смурной, не такой как всегда, словно что-то мучило его, горемычного…
— А письма он мои получал? — спросила Ника, почему-то с надеждой глядя на эту ста-рую, изможденную с годами женщину
Видимо немало горюшка пришлось ей хлебнуть, да немало и чужого горя прошло пе-ред её глазами за много лет. Можно бы и привыкнуть к нему, очерстветь душой, стать равнодушной. Но сколько участия, сколько скрытой боли чувствуется в этой сгорблен-ной фигуре старой женщины. А может она чувствует, что и ей самой вскоре придется уйти в мир иной, и оттого её грусть?
Но, встрепенувшись, баба Авдоха уже смотрит на Нику заинтересованным взглядом, словно что-то припоминая. Наконец, откашлявшись, и в очередной раз, протерев носовым платком слезящиеся глаза, медленно отвечает:
— Дык кажись, получал! Как напьется, всё вытащит какие-то бумаги из кармана, чи-тает и плачет. Плачет как малое дитя!
— Но почему, почему он тогда не приехал? — Ника, пристально смотрела на бабу Ав-доху, словно обвиняя её в чем-то.
Старая женщина не замечала этого жесткого взгляда. Она опять как — бы ушла в себя, в какие-то воспоминания. Но, увидев, что Ника поднялась со стула, опять заговорила:
— А кто ж его знает почему? Говорил, что поедет, а сам как из дому вышел, дык об-ратно на коленках и приползал.
Пожилая женщина опять вздохнула, и, опустив голову на руку, державшую палку замерла.
— А почему же он от своей жены ушёл? Ведь он жил с ней, у них ребёнок…
— Катька то, что ли жена? — встрепенулась опять Авдоха. — Ить, жену то нашла! Ветро-дуй, она и есть ветродуй! Так та и Катька! Пустая баба, да к тому же ещё и злая как собака. Как деньги у твово мужика кончились, дык и любовь закончилась. Выгнула она его! Обобрала как липку, и выгнула! Сколько раз я тебе говорила, помнишь? Не слу-хай людей, не верь глазам своим, верь своему сердцу. А ты же нет, бросила всё и уеха-ла…
— А ребёнок? — перебила Ника Авдоху.
— Это у кого? — бабка в свою очередь уставилась на Нику непонимающими подслепова-тыми глазами.
— Да у Катьки-то!
— Дык Катька-то своих детей уже давность, ещё в девках-то повывела, дык они и не нужны ей. Какая с Катьки мать! Гулящая баба! А мужа твово околдовала, не иначе. Зелья какого ему подсыпала. Это точно! Она может. А вот твой-то и маялся бедолага, что до петли и дошёл. Слаб, мужик оказался, это и немудрено…
Бабка в сердцах стукнула палкой об пол, и поднялась с лавки. Не глядя на поникшую молодую женщину, дошла до двери, и лишь потом, обернувшись, проговорила скрипу-чим голосом:
— Приходи ночевать — то, а то вдруг забоишься.
— Спасибо бабушка! — не поднимая головы, ответила Ника.
— Приходи, приходи! Не стесняйся! А пока поплачь, оно пользительно будет, и для те-бя, и для него грешного, приятно! Будет знать, что хоть одна душа думает об нём и пе-чалится.
Солнце поднималось из-за елок, и яркие лучики, пробиваясь сквозь мохнатые ветки елей, казалось, весело играли, перескакивая с одной ветки на другую. Ника шла по тропинке, ведущей на сельское кладбище. Она не торопилась. В запасе у неё целый день. Поезд вечером, а сейчас она идёт к мужу, к её единственному мужу, который так хо-тел быть с ними, и который не смог этого сделать.
Она шла по тропинке, собирая те редкие цветы, что встречались на её пути. Она рва-ла тонкие стебельки трав в изобилии росшие на обочине лесной дороги. И когда Ни-ка подошла к покосившейся изгороди сельского кладбища, у неё в руках едва уме-щался огромный букет из разнотравья.
