– Машенька, может, отложим разговор? Подрастёшь, окончишь школу, тогда и…
– Нет, сейчас, – она сама не ожидала, что её ответ деду мог быть таким категоричным и жёстким.
– Меня призвали в армию в 1939–ом году и сразу отправили на советско–финский фронт. Потом немцы напали на Советский Союз. Наша дивизия несла большие потери, мы попали в окружение и старались с боями пробиться к своим. Осенью 1941–го года в одном из боёв меня контузило, и я потерял сознание. Очнулся в украинской деревушке. Меня подобрал один старик и ухаживал за мной. Но полицаи узнали и отправили меня в концлагерь в Житомире. Оттуда – в Белгород, Львов, а в 1943–ем году в Эльзас. В первом концлагере нам сразу же накололи на локте наши номера… Немцы расстреливали в первую очередь коммунистов, евреев, люди погибали от голода, болезней. Крематорий не успевал сжигать такое количество трупов, и нам пленным приходилось закапывать убитых…
В лагере нам давали раз в день какую–нибудь бурду из гнилых овощей и щепотки пшена. Ни миски, ни кружки, ни ложки не давали: наливали либо в пилотку, либо в подол, либо плескали на руки… Зимой мы выкапывали трупы животных и ели… Но из концлагеря Эльзаса мне удалось бежать, и я несколько месяцев сражался вместе с французскими партизанами. Немцы явно проигрывали войну, мы ликовали. Тогда я ещё не знал, какие испытания ждут меня впереди…
Дед Вазген грубыми пальцами мял недорогую папироску, затем закурил… Несколько минут дед и внучка отрешённо смотрели на водную гладь Севана, по которой скользили солнечные блики. Немного рябило в глазах, доносился крик чаек…
Маша еле сдерживала слёзы, в горле застрял комок…
– В 44–ом всех советских военнопленных собрали и отправили на корабле в Одессу. Издалека заметили конвой с собаками. Капитан корабля бушевал, мол, нельзя так героев встречать, и предложил нам вернуться обратно. Отказались все. Встретили нас, отвезли на вокзал, посадили в товарные вагоны и отправили в Алкино, в фильтрационный лагерь. Оттуда – в лагерь под Хабаровском. Ни суда, ни следствия… Помню слова капитана НКВД, который заявил, что «советский солдат должен погибнуть, но в плен не сдаваться».
Условия жизни в советском лагере мало чем отличались от условий немецкого концлагеря. Также была тяжёлая физическая работа, многие не выдерживали пыток и голода, умирали. Вернулся я домой в 1953–ем году, после смерти Сталина. Здесь меня сразу взяли на учёт в местном НКВД. В неделю раз я должен был являться в отделение, регистрироваться. Выезжать за пределы города без их разрешения мне было запрещено. На работу со своим «волчьим билетом» долгое время я не мог устроиться. Потом я встретил твою бабушку, мы поженились, родилась твоя мама, теперь у нас есть ты…
Дед Вазген чиркнул спичкой, закуривая очередную папиросу.
Тут в соседнем дворе на прохожих залаяла овчарка Топаз. Дед вздрогнул от неожиданности. Машу осенило:
– Деда, ты после всего этого не захотел завести собаку, несмотря на мои многочисленные просьбы?
– Да. В немецком концлагере и в советском лагере нас постоянно травили этими натасканными, обученными зверьми… Не могу видеть их и слышать их лай… Мысленно сразу же возвращаюсь туда… – сухо ответил дед.
Маша была ошеломлена: всё её детское нутро протестовало против тех, кто так поступил с её любимым дедом: это и немцы, это и НКВД, это и само общество… Ей пока трудно было «переварить» всё услышанное.
Тут скрипнула калитка, и во двор зашла бабушка, неся авоськи с продуктами. Увидев деда с внучкой под деревом в тени, она нарочито громко и ворчливо произнесла:
– Чего это вы, бездельники, расселись? А ну–ка мойте руки, я сейчас накрою на стол, будем обедать. Я с вечера такой вкусный борщ приготовила…
Дед начал медленно подниматься, посмотрел на окурки папирос под ногами, стал собирать их. Маша хотела помочь ему, но он не разрешил.
Маша молча шла к дому, не видя дороги. В ушах был голос деда Вазгена. Она тогда ещё не понимала, что за эту пару часов общения с дедом быстро повзрослела, и мир, на самом деле, не такой уж радужный, каким казался ей раньше.
Прошли годы. Маша поступила в Ереване в институт, по окончании которого устроилась преподавателем истории в школе и будучи уже Марией Николаевной, готовилась к кандидатской защите.
Ей часто вспоминается тот разговор с дедом Вазгеном под деревом. Вспоминает она также 1985–ый год, когда деда вызвали в райвоенкомат, и замвоенкома смущённо, не глядя в глаза, передал ему юбилейную медаль «40 лет Победы в Великой Отечественной войне». Дед, придя домой, положил медаль на стол и ушёл в сад, сел под деревом и до вечера молча курил свои папиросы, глядя на небольшие волны озера Севан…
Оба деда и бабушки умерли, но Маша часто вспоминает их. Когда приезжает на Севан, обязательно идёт на кладбище, кладёт цветы на их могилы, мысленно беседует с ними…
1
