Романы Федора Колунцева «Ожидание» и «Утро, день, вечер» посвящены Москве шестидесятых и семидесятых годов, ее людям — нашим современникам.В судьбе героев романа «Ожидание», главным образом основной героини романа Светланы Николаевны, отчетливо слышится эхо воины, отгремевшей много лет назад, но во многом определившей жизнь миллионов людей на последующие десятилетия. Честность в отношении человека к своему долгу, к окружающим его людям, великому чувству любви — главная тема романа.События романа «Утро, день, вечер» развертываются в течение одного дня — от раннего утра до полуночи. Но читатель узнает очень многое о жизненном пути главных персонажей — представителей трех поколений одной московской семьи.
Рассвело в три, к четырем взошло солнце.
Солнце осветило остатки ночного пиршества: треугольные головки килек с мертвыми глазами, плавающие в желтых лужах майонеза, оранжевую, пропотевшую жиром семгу, надкушенный кусок розовой ветчины с белой каемкой сала. А жирная селедка, к которой почему-то никто не притронулся, засияла на солнце перламутровыми переливами. В ее разинутый рот кто-то засунул окурок «Беломора».
Светлана Николаевна поморщилась. Придорогин улыбнулся ей через стол.
— Ничего страшного, — сказал он. — Люди ели и пили, а это хорошо, когда у людей находится что поесть и выпить.
Хозяйка дома Майя Петровна любила собирать самые нескладные компании. И сейчас незнакомые личности слонялись по комнате, дымили сигаретами, развалясь на диване и в креслах. Кто-то крутил регулятор приемника, наполняя комнату межконтинентальным ревом и треском. Двое хмурых мужчин, похожих друг на друга как родные братья, засели за шахматы: склонили над доской крутолобые головы, словно приготовились бодаться.
Веселье кончилось. Ждали, когда откроется метро, или досиживали из вежливости, а то и из лени.
Журналист Боков спал в кресле, и раннее солнце сияло на его лысине. Он единственный здесь был хорошо знаком Светлане Николаевне еще с довоенных времен, лет двадцать пять.
Светлана Николаевна встала, подошла к окну. За окном была Москва. Июнь. 1967 год…
Она впервые видела утреннюю Москву с такой высоты! Крыши, крыши, крыши, словно нашвыряли их вокруг щедрыми пригоршнями. В ровных гранитных берегах недвижно стыла Москва-река. Все это виделось с такой отчетливостью, что было даже больно глазам… Москва! Я живу здесь уже сорок два года, за вычетом трех военных, проведенных в эвакуации. И здесь я буду жить и дальше, наверное всегда. Но что-то случилось со мной сегодня, и не хочется жить… Конечно, не настолько, чтобы взять и выпрыгнуть сейчас из окна в этот наполненный солнцем колодец утра. Бррр! Просто все вдруг стало безразличным, словно я тяжело заболела или именно в эту минуту почувствовала, что издавна и основательно устала…
— Светлана Николаевна, — позвал Придорогин. — Что с вами? Идите сюда.
— Со мной — ничего, — сказала она бодро.
Он сидел за столом и то и дело поглядывал на нее. Он весь вечер смотрел на нее и улыбался ей ласково и заговорщицки-откровенно. И Светлана Николаевна подумала, что следовало бы пойти в ванную (там у Майи висит над раковиной большое старинное зеркало в дубовой раме с завитушками) и привести себя в порядок, потому что, если тебе уже сорок с хвостиком, не годится, чтобы мужчина так пристально рассматривал твое лицо после бессонной ночи.
Но вместо этого она вернулась к столу и села напротив Придорогина.
— А вот это уже свинство, — сказал Придорогин и выдернул окурок изо рта селедки. Потом он встал, вышел из комнаты и вернулся с двумя чистыми тарелками и рюмками; освободил от грязной посуды угол стола, расстелил перед Светланой Николаевной свежую салфетку, и все это — не торопясь, с удовольствием. Большие руки его с крупными выпуклыми ногтями обращались с предметами как-то по-особому ловко и ласково.
— Можно начинать новую жизнь.
Теперь он сел совсем близко от Светланы Николаевны, и она опять подумала, что надо бы все-таки пойти и взглянуть на себя в зеркало… А впрочем, черт с ним, с зеркалом! Кто он ей, этот человек? Ему и самому далеко за сорок. Ну и пусть смотрит, как жизнь украсила его сверстниц.
Они сидели за столом вдвоем.
— Выпьем за первое июня, — сказал Придорогин и налил в рюмки водку.
— Почему именно за первое июня?
— Потому что оно наступило четыре часа назад.
— А разве сегодня праздник?
— При чем здесь праздник?.. В праздники все как в плохом театре: наденут люди свои лучшие одежды и притворяются, что они всегда такие благостные и красивые.
Светлана Николаевна смотрела на Придорогина. Придорогин был ладный, красивый мужик, но он уже начал слегка полнеть, и плечи у него были по-бабьи круглые, а волосы того неопределенного русого цвета, который с возрастом становится серым. И уже залысины начинались со лба, но глаза были живые и веселые. Крутой подбородок и прямой нос делали его лицо незаурядным, лицо думающего человека с характером — так бы определила его Светлана Николаевна. Ироническое выражение часто мелькало в его глазах, а улыбка была приветливая, но быстро пропадающая, словно не так уж много было в его жизни случаев, когда ему хотелось улыбаться.
Придорогин работал врачом-эпидемиологом… Впрочем, какое мне до всего этого дело? Зачем он мне? Что я о нем знаю? Ничего. Одно только известно мне достоверно: почему он смотрит на меня с такой ласковой настойчивостью…
— За серые будни! — сказал Придорогин и поднял рюмку.
