Боков собрал пластинки, захлопнул свой желтый портфель, плеснул водки в первую попавшуюся рюмку.
— Выпьем за нашу молодость, братцы!
Все подошли к столу.
— Да, — сказал один из незнакомых, из тех, кто слонялся по комнате. — Славная у нас была молодость. Стоит выпить.
У него было доброе, широкое лицо, и весь он был добрый, широкий, круглый. Домовитый такой, уютный мужичище. Наверное, любитель поесть и выпить. К таким льнут дети.
— За счастье, что нам выпало в жизни! За поколение победителей!
— Минуточку, старик, — сказал Придорогин. — Этот тост требует бо́льших слов. Что-то у вас очень просто все получается… Ну-ка, подумаем. В середине тридцатых годов нам было по тринадцать — пятнадцать. Мы только учились думать. В восемнадцать мы стали солдатами. В двадцать два вернулись с войны. В пятьдесят третьем нам уже стукнуло по тридцать… Так-то!
Придорогин поднял рюмку:
— За трудную судьбу моего поколения. Я испытываю к моим сверстникам особую нежность, И не хочу забывать, что половина России и половина Европы усеяны их могилами.
— И все-таки, — упрямо сказал толстяк, — я не хотел бы принадлежать ни к какому другому поколению. А вы?
— Я — тоже, — кивнул Придорогин.
— Недавно я нашел старую, школьную, еще довоенную фотографию, — сказал шахматист. — До чего мы там все странные. Смешные. Брюки клеш, футболки из дрянного трикотажа и кепки с огромными козырьками. Помните, назывались — «аэродром».
Тут уже зашумели все. Каждому было что вспомнить о довоенных годах.
— Я учился в шестьсот пятьдесят седьмой школе, около Земляного вала, — сказал второй шахматист толстяку. — Из этой школы я ушел на фронт.
— А я был ранен под Курском, — сказал толстяк. — Пуля пробила одно легкое…
— За нас! — крикнул Боков, перекрывая шум.
Придорогин повернулся к Светлане Николаевне:
— Что ж… Выпьем и пойдем отсюда.
Майя вышла проводить их в переднюю. Она и не думала их задерживать. В выпуклых черных глазах ее было что-то коровье — покорное, усталое.
Она прижала Светлану Николаевну к своей большой крепкой груди и поцеловала ее в лоб. Поцелуй этот был как благословение. Она ведь добилась своего: Светлана Николаевна и Придорогин уходили вместе.
Светлана Николаевна сердито высвободилась из ее объятий.
— Счастливо, — сказала Майя.
Такси на стоянке не оказалось. Придорогин увидел вдали на пустынной набережной зеленый огонек и кинулся к нему.
Светлана Николаевна подошла к парапету набережной. Слегка кружилась голова, и солнце покалывало глаза острыми иголочками.
Буксир тянул по утренней реке баржу. На барже стояла деревенская изба с резными наличниками. На веревке сушилось разноцветное белье. И дощатый нужник с покатой крышей торчал на корме совсем как где-нибудь на задах у огорода.
Странно было видеть эту баржу между каменными стенами набережной у подножья высотного дома в тридцать этажей.
— Проехал мимо, чертов частник, — пробурчал за спиной Придорогин.
— Ну и что же, пойдем пешком, — сказала Светлана Николаевна и добавила насмешливо: — Куда нам торопиться?
Длинная стена без окон тянулась вдоль набережной. Жилые дома не выходили сюда, и не было видно людей. И машин не было. Воскресенье. Слышался сонный плеск воды за каменным парапетом. И солнце все покалывало утомленные глаза.
Светлана Николаевна шла опустив голову, прислушиваясь к стуку своих каблуков по асфальту… Хорошее, тихое летнее утро. И никто, в общем, не запрещает поверить, что человек, цепко взявший тебя под локоть крепкими пальцами, и есть тот самый, который тебе нужен, и что он никуда не исчезнет. Вполне можно придумать и поверить… ну, хотя бы на ближайшие три часа… К черту, ни к чему! Все будет вот как: сейчас они найдут такси и за двадцать минут доедут до ее дома. По передней надо будет пробираться на цыпочках, чтобы не разбудить соседей. И в комнате надо будет разговаривать шепотом, чтобы соседи не услышали мужского голоса в такой неурочный час.
Солнце будет просвечивать сквозь задернутую штору. А соседи будут ходить по коридору за тонкой стеклянной дверью почти у самого изголовья кровати взад и вперед, на кухню и из кухни, громко переговариваться, обсуждать свои дела, напевать.
Затем, около восьми часов, хлопнет выходная дверь, — девятнадцатилетняя соседка Алька отправится на свидание со своими «пижонами», чтобы ехать на целый день в Химки или Серебряный бор.
В десятом часу выходная дверь хлопнет вторично. Это будет означать, что дядя и тетка Альки, у которых она живет, поехали на свой садовый участок окучивать яблони и поливать клубнику и что теперь квартира останется пустой до самого вечера.
Можно будет громко разговаривать, выйти на кухню и вообще чувствовать себя хозяевами. Но тут-то и окажется, что Придорогину уже пора уходить. Он придумает что-нибудь серьезное, какое-нибудь неотложное дело. Он вежливый человек, он не станет проявлять оскорбительной торопливости. Наоборот, будет подчеркнуто медлителен и перед уходом выкурит лишнюю сигарету. И скажет на прощание что-нибудь ласковое. Но удержать его будет нельзя никакими силами. Он все равно уйдет, — может быть, навсегда, а может, позвонит через неделю-другую.
