Да, он гордился любовью Оли. Задумываясь над тем, за что же она полюбила его, он готов был поверить, что в нем есть что-то особо привлекательное… Ее любовь давала ему основания думать так. Он не разыскивал в себе этих черт, но в его сознании жила мысль, что они, вероятно, есть. А сейчас он вдруг подумал: может, все полтора года Оле был нужен не он, а его любовь к ней? Может, не в нем, а в его чувстве к ней заключалось то, что держало ее возле него?
Его поздняя, запретная, пронизанная болью, послушная ее капризам, старомодная, всепрощающая любовь — вот что было нужно ей? И она жадно поглощала эту любовь и не считалась с ним. Поэтому она беспрерывно требовала от него подтверждения его любви — слов и поступков, — порой в ущерб его самолюбию, интересам, спокойствию и достоинству? Ей надо было, чтобы он говорил ей о своей любви даже в те минуты, когда перед ним стояла одна задача — выжить. И она знала: он сам не уйдет от нее. Уйдет она, когда его любовь почему-нибудь станет ей не нужна.
Мысли эти были жестокими. И, вероятно, несправедливыми. Но Димов ничего не мог поделать с собой. Он думал: Оля специально отыскала его сегодня с уже готовым решением расстаться. Она хотела оставить последнее слово за собой. И если его любовь уже не нужна ей, она сегодня в этом проклятом подвале, затерявшемся где-то в невероятно большой Москве, поступит так, как сочтет нужным для себя, нисколько не принимая в расчет его, Димова.
Мысли эти без остатка разрушали все, что было между ними эти полтора года. Не оставалось ничего.
И все-таки счастье это или несчастье, что Оля прошла через его жизнь? И Димов подумал: пожалуй, все-таки счастье. И еще он подумал, что у Оли есть право поступать, как ей заблагорассудится, потому что в его любви для нее не было будущего — того главного, чем она должна жить в двадцать пять лет….
На столе был наведен порядок, и рукам уже не оставалось дела. Свет лампы плотным кругом лежал на протертой поверхности стола. Чем же станет для него теперь этот привычный свет — спасением или кольцом, из которого уже действительно никогда не вырваться?
Бабка Устя раскладывала пасьянс. Вероника напевала за стеной, творя свои неоканчивающиеся женские дела. И Вероника жива тем, что у нее есть. А ее любовь к нему нерушима, незыблема до конца дней… Где-то в темных кустах сидел над ежевечерним тайным костром сын Анисим. Он-то, наверное, размышлял о будущем. Оно у него было. Как и у Оли…
Сегодня днем, у квадратного городского пруда, оставшись в одиночестве, Димов думал: виноватых нет, есть только пострадавшие. Сейчас он думал, что пострадавших быть не должно.
Оля сказала: «Ты постареешь, когда я тебя брошу. Сразу на двадцать три года». Теперь этому пророчеству дано исполниться. И только так должно быть: надо возвращаться назад, в свое время, надо жить в нем.
Настал момент, когда он обязан был вернуть Оле будущее, а Веронике настоящее. И, покусившись на то, на что уже не имел права, он должен теперь сполна расплатиться за это душевной болью. И расплачиваться придется долго, может быть, всю оставшуюся жизнь.
