У знаменитого и успешного писателя любовных романов Эла Турковского наступает творческий кризис. Эл решается писать в стиле реализма и отправляется за поиском сюжетов «в народ». Вдохновлённый новыми впечатлениями, Турковский пишет цикл рассказов. Однако бывшая жена Марго, которая является его редактором и менеджером, категорически против, так как полагает, что это неактуально. Она принуждает его к выбору любого другого жанра. Эл садится за создание триллера, надеясь обыграть там собранный материал. Автор погружается в работу, а в доме начинают происходить странные вещи. Приходят анонимные сообщения, появляются записки с подсказками и советами. И самое страшное – персонажи перестают ему подчиняться: злодей-маньяк, сыщик-герой, жертвы «оживают» и предъявляют ему свои требования, указывают на ошибки и даже угрожают…Турковскому кажется, что он сходит с ума. Однако триллер становится бестселлером. Таинственный «помощник-соавтор» выходит из тени, и они продолжают творить уже вдвоём.
Пролог
***
Эммануил Леонидович Турковский (для близких – Эл) был весьма колоритным писателем. Во всех смыслах этого слова. Высокий. Осанистый. Со следами былой красоты как на челе, так и в теле. Хотя последнее, – в междиетический период, – предательски подводило, обнаруживая некоторую возрастную рыхловатость. Поэтому перед презентациями, донельзя обозлённая бывшая жена-редактор заставляла его приводить себя в форму. Приходилось закусывать коньяк паровыми котлетками: хуже просто и быть не может. За плечами Эла было не счесть написанных любовных романов, раскупающихся с запредельной скоростью. Женский пол перед ним просто благоговел. Восхищался. Забрасывал цветами на встречах. Норовил сфотографироваться и вообще. «И вообще» в последнее время Эл избегал. Хлопотно. Да уже и не по силам.
Семья Турковских была смесью рабочей косточки и интеллигенции в четвёртом поколении по линии матери. В Эле, в большей степени, проявлялись материнские корни. Марго частенько ему на это указывала: «Твоя мягкотелость свойственна давно ушедшему в Лету дворянству. Если бы не я, ты так бы и остался пишущим в стол графоманом». Эммануил Леонидович молчал. Вполне возможно, что так оно и было бы.
Ко времени описываемых событий Эл находился в депрессии. И депрессии крайне разрушительной. Он перетряхивал, пересматривал, крушил и мысленно сжигал все свои обветшалые ценности. Перефразируя знаменитую чеховскую Каштанку, жить так стало невмоготу. И Эл решился на переоценку поднадоевших за долгую жизнь принципов.
Инженер человеческих душ сидел в массивном кресле у камина в своём роскошном «писательском» чапане и задумчиво глядел на огонь. На столике перед ним стоял неизменный спутник – бокал виски. Чапан же – в знак уважения и признания таланта – был подарен Элу другом-писателем из Казахстана. Терракотового цвета, бархатный, с национальной вышивкой, он будто был создан для того, чтобы подчеркнуть статус владельца. Орнаментальный декор отличался утончённым изяществом. Эл обожал этот чапан почти так же, как виски и огромного десятикилограммового мейн-куна Чарли, вольготно расположившегося на соседнем кресле. Назван кот был в честь обожаемого Элом немецко-американского писателя Чарльза Буковски – ярчайшего представителя «грязного реализма». А как известно, у каждого творца есть этап Буковски. Не избежал этого и Эл: в молодости он тоже мечтал писать в стиле реализма, поднимать социальные, животрепещущие вопросы. Но, как водится, – «шерше ля фам»: Марго, решительно женившая его на себе, убедила пойти навстречу потребностям публики. И писать то, о чём любят читать все женщины мира, – о любви. Нужно было зарабатывать, кормить семью, к тому времени уже пополнившуюся очаровательной дочуркой Машенькой. Пришлось выбирать между мечтой и долгом. Чаша весов мечты оказалась несоизмеримо легче. Да и Марго, взявшая на себя роль редактора и менеджера, впихнула его в большую литературу как мастера «любовного» жанра. Благо романы из-под пера Турковского выходили весьма качественные. Сюжет захватывал с первых страниц, а певучий, добротный литературный язык, лёгкой волной изящной словесности переносил читательниц из суровой обыденности в романтические грёзы.
Так и протекала жизнь: от романа к роману, от презентации к презентации, от одного дедлайна к следующему. У Эла порой скулы сводило от приторности своих творений. Но «се ля ви»: выбраться из этого беличьего колеса уже не представлялось возможным. Оставалось одно испытанное писательское средство: уйти в запой, чтобы затем подняться на новый виток поднадоевшей жизни.
Что Эл и сделал, обратившись, как обычно, к любимому питомцу – другу, сподвижнику, хранителю его тайн и душевных терзаний:
