Лорман сначала просто стоял и заворожено смотрел на зрелище, а потом радостно стал крутиться на месте и подпрыгивать, издавая даже не звуки, а какие-то дикие вопли, многократно усиливающиеся в замкнутом пространстве и от этого становящиеся еще страшнее и ужаснее. Скользящая за ним по полу тень молча выделывала тоже самое, только еще ужаснее изощреннее из-за своих перекошенных форм. Извивающееся тело и скользящая тень, перекошенное сознание и переклинившее пространство… И если бы только это тело сейчас не было так поглощено собой и своим танцем, и если бы только хоть немного могло смотреть по сторонам, то оно непременно заметило бы, что тень, его собственная тень, танцевала сейчас совсем другой танец…Для полного сумасшествия здесь не хватало еще только шаманского бубена или хотя бы пионерского барабанчика…
Алчи, Алчи, что ж ты мальчик
«Мама, мастер дядя Коля ждет давно меня внизу, — парень продолжал дальше сходить с ума вращаясь в танце под воображаемую музыку «Помпилиуса». — Вот те ножик, вот те спички, я на работу вы-хо-жу…» Воображаемая музыка, придуманный танец, пылающий костер… Однако нет, музыка здесь была тоже настоящей, он её слышал… Песня лилась из кабины машиниста полыхавшего вагона…
Но у этого пионерского костра был и недостаток. Кроме того, что он светил и пел, он еще и дымил. Хорошо, что станция была большая и тоннель рядом, так что гари было куда деваться, а иначе… Лорман закашлялся и устало застыл на месте, музыка кончилась, остался только свет и дым. Опомнившись, он двинулся снова к выходу, вернее к тому месту, где он по идее должен был быть. «Лорман, Лорман, что ж ты мальчик, — продолжал он бубнить на ходу засевшие в голове переделанные слова песни, — на кого же ты похож? От тебя, черт, так воняет, ты домой когда придешь?» Освещенная огнем и уходящая далеко вверх лестница встретила его предупреждающим молчанием. Парень остановился в нерешительности. Было снова очень заманчиво подняться по ней вверх и еще заманчивее, было снова полететь с неё вниз. «Раз, два, три четыре пять, — стал он считать, делая первый шаг на ступеньки, — вышел зайчик погулять. Вдруг охотник выбегает, прямо в зайчика стреляет, — Лорман поднялся вверх на десять ступенек, взялся рукой за ножку светильника и остановился. — Пиф, паф, ой-ёй-ёй, лежит охотник не живой…Тишина, — он поднялся еще на двадцать ступенек и оглянулся вниз. — Неужели даст выйти? — мелькнула мысль. — Промазать был мужик тупой… Сколько еще ступенек осталось? Дышать совсем нечем, черт… Начать ступеньки что ли считать? Одна тысяча двести сорок три, одна тысяча двести сорок четыре… Вниз больше не смотреть, двигаться только от светильника к светильнику… Пиф-паф, ой-ёй, скоро зайка быть домой…»
И все-таки он был прав. Просто так отпускать его отсюда никто не собирался. Эскалатор все-таки дернулся… Дернулся и пошел вниз, только не плавно и мягко, а резко и со скрипом, ржавое железо по железу, облезлый смычок по расстроенным струнам, тупой нож по обнаженным нервам…
Но Лорман устоял и даже больше, он оказался, вообще, вне поля досягаемости эскалатора, он оказался выше… Ступеньки неслись вниз, а он худо-бедно, но все же продвигался вверх, от фонарика к фонарику, от одного застывшего солдатика к другому. Один раз он как-то не так ухватился за ножку и чуть не полетел вниз, но…обошлось, он успел зацепиться. Лорман поднял голову и сосчитал количество оставшихся до верха светильников, оказалось чертова дюжина, не больше и не меньше. Справа что-то грохнуло и он с ужасом увидел как где то сверху разорвавшееся лестничное полотно с бешенной скоростью посыпалось вниз. То же самое случилось и слева. Еще два фонарика оказались сзади, осталось одиннадцать всего штучек. Вдруг он заметил, как вдоль резиновых, движущихся перил быстро-быстро забегали, замелькали синенькие светлячки-огонечки, обозначившие собой всю дорожку, снизу доверху и тут же запахло, точнее, завоняло паленой резиной.
