— Вот и будем учиться, — отрезал Коршун. — А не захочешь учиться…
— Быть мне тогда расплющенным и с оторванной головой, — Кудрявцев деланно вздохнул, якобы представляя себе что-то подобное в действительности. — Перспектива, скажем, прямо не радостная.
— Не скули, — Коршун улыбнулся. — Мы перед собой пустим машиниста поезда, который хорошо дорогу знает. Он за сто метров от нас будет бежать, орать и размахивать флажками… То есть, — резюмировал он, — если другими словами, будет для нас в метро поезда распугивать.
— Шуточки у тебя.
— А у тебя?
Двери лифта открылись, и офицеры вошли внутрь. Кудрявцев нажал на «первый этаж» и кабина мягко заскользила вниз.
Сверчок за окном, устав, видимо, трещать, замолк, и в палате сразу же повисла мертвая тишина. Стало так тихо-тихо…и только сонное, еле слышное, посапывание больной нарушало еще это больничное безмолвие. Голубой мрак и гробовое спокойствие окружили, окутали её со всех сторон, охраняя её сознание от каких-либо еще потрясений и, защищая его, вообще, от любых посягательств внешнего мира. Здесь она могла спать спокойно. В этих стенах покой ей был гарантирован. Гарантирован, только вот на сколько…на год, два, три? На сколько лет в этих стенах давалась гарантия? А может быть, вообще, пожизненно… И гарантия чего? Ни того ли, что жизнь вас уже никогда не коснется своим крылом, ни плохим, ни хорошим… А если завтра утром диагноз подтвердится и она, правда, окажется шизофреничкой, что тогда? «Но ведь сестра же на самом деле попала под поезд? — спрашивала сама себя Рита. — Или мне это тоже все пригрезилось, как этот второй рассказывал. И Лику я видела…и все остальное… И неужели ничего этого на самом деле не было? Я, что…сошла с ума?» В уголке её глаза появилась и стала расти слезинка. Она становилась все больше и больше, пока, наконец, не перевалила за край и не стала медленно скатываться по щеке на подушку, оставляя за собой самую печальную в мире дорожку. За первой слезинкой последовала вторая, третья… «Я сошла с ума!»
Она не слышала, как еле скрипнула открывающейся в палату дверь и не видела, как узкая полоска света упала на пол. Не видела она и силуэта застывшего в проеме двери человека, прислушивающегося к её ровному дыханию. Больная спала. И сегодня, слава богу, её больше ничего уже не волновало, хотя бы во сне…
Немного постояв, человек осторожно переступил порог и закрыл за собой дверь, бесшумно подошел к кровати и остановился. Замер и стал внимательно всматриваться в её лицо, которое даже в этих условиях, освещенное мертвенно-голубым светом продолжало оставаться до неприличия красивым. А разбросанные по белой подушке темные волосы придавали ему и, вообще, какую-то нечеловеческую, потустороннюю прелесть. Вошедший улыбнулся и аккуратно поправил их на подушке, придав картинке законченную форму. Последний штришок и прядь, что прилипла ко лбу, тоже была приведена в порядок. Теперь все было на месте. Красавица была готова…
Заранее приготовленный шприц умело проник ей под кожу и…. Рита проснулась, правда не от укола. Укола Рита совсем и не почувствовала. Скорее она почувствовала, как с её тела слетела простыня, по коже прошелся легкий холодок, и ей стало, просто, во сне не уютно. Вот и все! Она, было, хотела её поправить, эту простыню чертову, но пристегнутые к кровати руки не позволили ей этого сделать. Дернувшись, она окончательно проснулась и открыла глаза…
Склонившееся над ней в это время приведение пыталось ножом разрезать у неё на груди бретельку, соединяющую две половинки её французского лифчика. Тень в слабом отблеске ультрафиолетового сияния, нечеловеческий страх в застывших глазах, металлический холод лезвия на теле и прерывистое, холодное дыхание смерти… Лямки на плечах слегка натянулись и тут же ослабли, груди получили свободу! Оцепенев, Рита почувствовала, как костлявая коснулась их рукой и стала нежно их поглаживать, мурашки побежали по коже… Постепенно, насытившись первым ощущением, шершавенькие, ледяные пальчики добрались до её сосков и принялись за них…
Блеснуло лезвие скальпеля и острый его кончик, щекоча кожу, прошелся от грудей по животу, и так до самого его низа… И, только когда лезвие коснулось её бедер, внутренней их части, она поняла, что выбраться из этого кошмара она уже не сумеет. И тогда она закричала, что есть силы, вложив в этот свой крик все свои последние, еще оставшиеся у неё силы… Жаль только, что её этого истошного, молящего о пощаде крика никто здесь, почему-то так и не услышал…
