«…Дорогие, шикарные розы рассыпались по полу, удивляя прохожих, одним только видом своим, как магнитом, притягивая их взгляды. Несколько цветков упали вниз, попав прямо под колеса налетевшего поезда, и были раздавлены. Длинные стебли, на которых еще минуту назад красовались большие, радующие взгляд бутоны, в одно мгновение были обезглавлены и расщеплены. Поезд, приняв новых пассажиров, рванул дальше, разбросав по рельсам изуродованные цветы, но еще долго высоко под потолком, загнанные туда потоком ветра, продолжали кружиться, медленно опускаясь в прощальном вальсе, будто летние бабочки по середине зимы, несколько бордовых лепестков, еще живых, но уже приговоренных к смерти. Созданные для красоты, они и умирали красиво, даже в последнюю минуту своей жизни радуя тех, кто так бессмысленно отправил их под колеса состава…»
Коршун отложил книгу и машинально взглянул на свои «ролексы», ценой в пол сотни долларов. «Четвертый час пошел, — отметил он, — а спать уже не хочется…» Он с завистью посмотрел на своего соседа, уютно развалившегося на кушетке и слегка даже во сне похрапывавшего, вздохнул и снова принялся за чтиво:
«…Огни последнего вагона давно исчезли в темноте тоннеля. Перрон заполнили новые пассажиры. Подувший вдруг ветер и последовавший сразу же за ним визгливый, убивающий все микробы вокруг вой сирены, известили ожидающих о прибытии нового состава. Жизнь подземки продолжала идти своим чередом по своим, известным только ей законам, соблюдая интервалы движения и подчиняясь только сигналам светофоров. Одни люди входили на остановке, другие — выходили, третьи — просто смотрели в запыленные окна, кто на мелькающие мимо станции, кто на свое отражение, а кто и…»
Коршун закрыл книгу, читать расхотелось. Где-то там, далеко-далеко, текла совсем иная жизнь. Жизнь, в которой люди ходили на работу, знакомились и влюблялись, рожали детей и расставались. Жизнь, в которой было все обычно и естественно, в которой большинство людей обо всех земных катаклизмах узнавали только по телевизору, да и то не всегда, предпочитая на новости, вообще, не тратить время, чтобы зря не расстраиваться и нервы себе не портить. Жизнь, где только поломка своего автомобиля воспринималась не иначе, как всемирная катастрофа, а все остальное… Лицо офицера скривилось в печальной ухмылке. К сожалению его та жизнь совершенно не касалась. К сожалению ли? А кому он там нужен был в той жизни, а ему кто? Жена и та, где-то затерялась…
— Вставай, пошли, — он толкнул Кудрявцева в бок. — Полтора часа прошло, можно будить нашу красавицу, снотворное уже не действует.
— Да-да, конечно, — Алексей с трудом разлепил веки и стал, потягиваясь и позевывая принимать нормальную сидячую позу. — Мне бы кто снотворного накапал сейчас пару капель…
— Это не ко мне, — Коршун покачал головой. — С этим, вон к ней иди, — он кивнул в сторону дежурной медсестры, — может спиртика тебе и накапает…Если хорошо попросишь, конечно, — офицер растянул губы в улыбке. — Скажи, что для допроса требуется подследственной сиськи протереть…
— Зачем? — Кудрявцев со сна сам ничего не понял.
— Будем ей датчик детектора лжи на соски ставить…
— Чего, какой датчик? — Алексей с сомнением посмотрел на своего начальника, все ли у него дома сегодня?
— Обычный, — Коршун не выдержал и рассмеялся. — Рабочий определитель теплопроводности объекта…
— Рот, что ли? — усмехнулся Кудрявцев, — И кто же эту теплопроводность тела будет определять?
— Это уж только на усмотрение объекта. Один определяет, а другой записывает.
— И что же мне там надо будет писать?
— А кто тебе сказал, что это ты будешь записывать? — Коршун удивленно посмотрел на помощника. — Выберет то она, может и меня, а вот детектором, все равно будешь работать ты. Так, что не тяни и давай…двигай за спиртом, горло тоже прополоскать надо…
— Почему это я?
— Потому, что у тебя рот больше!
— А у тебя датчик не работает! — не растерялся Алексей.
— Вот именно, только самописец… — Коршун почувствовал, что настроение от болтовни у него постепенно стало улучшаться. — Отличная команда у нас с тобой получается, — он дружески похлопал товарища по плечу, — один — пыхтит, другой — печалиться!
