«…Что же такое жизнь?.. Мы рождаемся, но не помним своего рождения, а детство помним лишь отрывочно; мы живем и, живя, теряем ощущение жизни. Ибо что мы такое? Откуда мы и куда уходим? Должно ли считать рождение началом, а смерть — концом нашего существования? И что такое рождение и что такое смерть?» — Лорман оторвался от книги и посмотрел на лежащую, укутанную до самой головы какими то тряпками Лику. Глаза её были закрыты, а лоб покрыт мелкими капельками пота. Её знобило, и она никак не могла согреться. Дрожь била все её тело, а зубы выбивали мелкую чечетку. Лорман облазил все вагоны пока нашел, чем её укрыть, но ей все было мало. Съежившись и поджав к груди ноги, она, обхватив себя руками, пыталась судорожно согреться, но это у неё совсем не получалось. Не согревал даже разведенный костер, рядом с которым она лежала, и в который Лорман время от времени подбрасывал самые настоящие доски и деревянные остатки мебели, неизвестно где взятые, но довольно приличной кучей сваленные около огня. Желтые языки пламени лизали дерево, и оно уютно так потрескивало, совсем как у неё на даче в камине, когда они всей семьей, мать, отец и она собирались и грелись возле него долгими зимними вечерами.
Ее мама брала в руки старую, толстую книгу с полки, чаще классику, и начинала с выражением читать. Проходило всего каких-то несколько минут и её спокойный, чуть глуховатый голос уносил их в семнадцатый или восемнадцатый век. Где за окном в какой-нибудь старинной графской усадьбе, затерявшейся среди бескрайних заснеженных полей, точно так же могла завывать метель, а у потрескивающего камина в шикарном, усеянном драгоценными каменьями, платье, закутавшись в теплую шаль, греться молодая леди. Конечно же, похожая на неё, а может быть и она сама, только в той, совсем другой и незнакомой ей жизни…
— Продолжай, — попросила Лика, — не молчи.
Больше всего сейчас она боялась тишины, но больше этого она боялась сейчас заснуть и больше никогда уже не проснуться. А что это будет именно так, Лика уже и не сомневалась и лишь из последних сил пыталась этот момент отсрочить, но чувствовала, что с каждой следующей минутой справляется с этим все хуже и хуже.
Лорман приподнялся, поправил под её головой самодельную, скрученную из обивки сидений подушку, подложил в костер дров, подгреб к середине выпавшие из костра угли и продолжил: «Утонченные логические абстракции ведут к такому восприятию жизни, которое хотя и поражает поначалу, но является именно тем, что притуплено в нас привычностью и повторением. Оно как бы срывает с жизненной сцены разрисованную завесу…»
Лика заканчивала дорисовывать на кресте перекладину. Помада почти вся стерлась, и ей не хватало совсем немного, когда она почувствовала, как чьи-то сильные руки оторвали её от этого увлекательного занятия, и стенка с нарисованным на нем крестом стала стремительно удаляться. Языки пламени из трещины, дым и содрогающаяся то и дело под ногами почва до сих пор стояли у неё перед глазами. Было страшно, но оцепенение прошло. Он тащил её за руку, но она и сама уже могла двигаться. Она даже попыталась освободиться, но не тут-то было. Железные тиски мертво сдавили её слабую ручку, и никакая сила теперь не могла заставить их разжаться. Они бежали, останавливались, перелазили через образовавшиеся загромождения, падали, поднимались и снова продолжали бежать, сбивая колени, царапая руки и получая ссадины. До конца тоннеля оставалась какая то сотня метров, может чуть больше, когда земля, и так трясшаяся как сумасшедшая, решила развалиться, вообще, на части, треснув как раз у них под ногами. Парню повезло больше, он бежал первым и поэтому смог, успел перескочить растущую на глазах пропасть, а вот она… Она с ужасом поняла, что летит как раз точно в это огненное пекло, разверзшееся у неё прямо под ногами, а дальше… Дальше в памяти остался только свой истерический крик, падение и приближающееся раскаленное пекло и… боль от сильного удара всем телом об образовавшуюся стену расщелины. И еще в памяти осталось перекошенное от нечеловеческого напряжения лицо этого парня, стиснувшего зубы и из последних сил пытающегося вытащить её одной рукой из этого кипящего ада, куда она угодила, а второй судорожно пытаясь зацепиться за землю, безжалостно ускользающую из-под содранных в кровь пальцев. Но человеческие силы тоже не беспредельны, и если его пальцы еще держали её, то вот её тонкие пальчики, к сожалению, стали разжиматься и потихоньку выскальзывать из его руки. Она сползала все ниже и ниже в дышащую огнем пропасть, а он следом за ней. Еще немного и от них обоих останутся только рожки да ножки, два зажаренных скелета…
