Лика повернулась на спину, открыла глаза и стала что-то бессвязно шептать своими пересохшими губами. Лорман склонился ухом к самому её рту, чтобы хоть что-то расслышать из её слов, но разобрать в её бессвязном бормотании ничего так и не смог. Девчонка, похоже, снова бредила. Она смотрела на него своими воспаленными глазами, но себя он в них не видел. Она что-то ему шептала, но ответа его не слышала. Сейчас они были очень далеки друг от друга, так далеки, что он даже себе и представить не мог, сколько сейчас веков их разделяло. Желтоватые языки пламени лизали почерневшие от копоти камни, дрова чуть потрескивали, а красные угольки добавляли костру еще больше тепла, прелести и света. Лика давно уже смотрела на огонь и не о чем не думала. Ей просто нравилось сидеть здесь, в этом старом и удобном кресле, и в этом пустынном, освещенном только светом камина зале, сидеть, вытянув к теплому костру ноги и больше ничего не делать. Вот если бы еще и спина не мерзла. Леди поправила шаль, поднялась с места и повернулась к огню спиной, так чтобы и той чуть-чуть тепла перепало. Свет и тьма поменялись местами. Некоторое время она, вообще, ничего не видела, бесполезно всматриваясь в черноту зала, пока глаза не привыкли, а то, что она затем там увидела, ей совсем не понравилось. Находиться около камина было конечно приятно, ощущать тепло костра и представлять, как там сейчас вьюжит на улице. И если бы еще не этот окружающий её в зале мрак, сводящий с ума. Из глубины которого, она это чувствовала кожей, на нее все время что-то пялилось.
Девушка обошла камин, взяла с полки тонкую лучину, сунула её одним концом в огонь и подождала пока она загорится. Затем, не спеша, шелестя лишь складками своего длинного стянутого корсетом в талии платья, поднимающего грудь и спирающего дыхание, принялась зажигать многочисленные свечи, натыканные в дорогие, искусной работы подсвечники, расставленные и развешанные по всему периметру зала. И только завывание ветра за окнами и глухое, чуть слышное эхо от стука её каблучков разносились и сопровождали её при этом… Огромный, с мраморным полом зал постепенно преображался. С каждой следующей зажженной свечой он становился все светлее и красивее. Огоньки свечей, отражаясь в золоте подсвечников, устремлялись к полу и оттуда, ударившись о зеркальную его поверхность и, отразившись, разлетались к окнам, стенам и потолку, освещая их и оживляя, придавая всему этому царству золота, мрамора и стекла еще больше неописуемого великолепия. Было бы еще все здесь не так запущенно, цены бы не было всему этому великолепию.
Девушка мечтательно прикрыла глаза и, склонив чуть набок свою прелестную головку, принялась кружиться по залу. Оркестр играл вальс, а вокруг кружились красивые молодые пары: военные в белых мундирах с золотыми эполетами, господа в черных фраках и дамы в воздушных, играющих блесками белых платьях с нарумяненными щечками и в длинных, по самый локоть беленьких перчатках… Все здесь звенело, кружилось, сверкало! И она тоже кружилась вместе со всеми, точно в таком же белоснежном платье, только еще лучше и красивее! И, вообще, не только платье, а она сама была здесь самой лучшей и самой красивой! Потому что… Потому что это был её бал, бал в её честь, первый и, может быть, последний бал в её жизни, и она была на этом балу Королевой!!! Вальс и музыка… Вой метели и потрескивание дров в камине…
Когда то здесь все именно так и было: звенели шпоры, лилось шампанское, и молодежь радовалась жизни. Старики же их слегка не понимали, предпочитая танцам, занудные светские беседы, забыв давно уже себя молодыми. Лика перестала кружиться и остановилась, застыла одна посередине этого огромного, некогда очень красивого и шикарного зала. Давно все это было. Пару веков, так точно в этом зале никто не собирался и не веселился. После того, как в нем появился этот портрет, веселье здесь прекратилось.
Девушка вернулась к камину, вернула лучину обратно в вазу, где она до этого и стояла и удовлетворенно потерла руки. Стало значительно светлее, уютнее и даже, кажется, чуточку теплее. Во всяком случае стало не так мрачно как было и даже огромный старый, потрескавшийся от времени портрет графини нарисованный с неё лет двести назад, а может быть и того больше и теперь закрывающий все погрешности на противоположной от камина стене зала, тоже не был таким мрачным.
Строгое, совершенно белое, без единой кровинки, но все равно очень красивое лицо молодой, всего лет двадцати отроду аристократки с собранными вверх золотистыми волосами и спускающимися по вискам завитыми локонами, украшенными еще по лбу и цепочкой крупного жемчуга снисходительно смотрело на неё с высоты своих веков. Правильный нос, сжатые в узкую полоску серые губы и хищный разлет выщипанных бровей венчали такие же хищные, холодные глаза.
