— Не успею! — заверил Ошеверов. — У меня не будет на это времени. Так... — Он оглянулся по сторонам. — В подвал я уже заглядывал... Террасу освоил... Чердак! Хочу видеть чердак, — и он, приставив лестницу напротив лаза в потолке, полез наверх и вскоре скрылся в чердачной темноте. Некоторое время сверху доносилось лишь невнятное бормотание, шуршание сухого сена, потом послышались металлические удары, что-то упало, раздался испуганный вскрик и наконец все стихло. Но когда Шихин решил тоже подняться и убедиться, что с Ошеверовым ничего не случилось, в лазе показались его пятки. Сосредоточенно сопя, Ошеверов спускался вниз. И что-то тащил с собой — неудобное, тяжело постукивающее о лестницу, о бревна и даже, похоже, об ошеверовскую голову. Когда Илья спрыгнул наконец на пол и повернулся к свету, все увидели у него в руках большое ржавое ружье.
— Боже! — воскликнул Шихин. — Где ты его взял?
— Понимаешь, развалился я на сене, лежу, балдею, руки разбросал в стороны, ну, думаю, здесь и заночую — сеном пахнет, никто про канализацию не напоминает... И тут рука моя, сама по себе начинает так тихонько сено перебирать и соскальзывает к тому месту, где стропила крепятся... Как черт подтолкнул! Чувствую — что-то там лежит! Я уже внимательней ощупал щель и, пожалуйста! — Ошеверов с изумлением рассматривал свою находку. — И вот там же обнаружил, — он с трудом выдернул из кармана небольшой мешочек, затянутый шпагатом. Развязав узелок, Ошеверов вытряс на ладонь из мешочка пять патронов тускло-желтого цвета.
— Судя по весу, с боевыми зарядами патроны, — зловеще проговорил Ошеверов.
К этому времени вокруг столпились гости, что-то говорили, восклицали, удивлялись, но в общем-то ничего существенного не сказали, и воспроизводить их бессвязные восклицания не будем. Главное — ружье видели все, его ощупали, подержали в руках, кое-кто попытался даже целиться в белок, в Шамана, но Ошеверов счел это безнравственным и свою находку отобрал.
— Да, кстати, — Илья взял Шихина под локоток и отвел в сад. — Там, на чердаке, как бы тебе сказать... Никто не живет? Человек? Или зверь какой, нет?
— А что?
— Понимаешь, когда я туда забрался, мне показалось... мелькнула тень мимо окна... Там слуховое окно и это... Тень... Вроде человек... Но когда я прошел до конца и все осмотрел — никого. Представляешь? Может, после вина показалось?
— Не исключено.
— Знаешь, даже как-то жутковато стало... Я потому и лег... Чтобы успокоиться. Думаю, подожду, может, оно опять покажется...
— Показалось?
— Ни фига! Ни шороха, ни звука, ни тени.
— Может, домовой? — предположил Шихин.
— Да ну тебя... Домовой!
— А что... Мне рассказывали, тут в некоторых домах остались. Живут, иногда к хозяевам на ужин спускаются, посидят, посидят, молча и уходят к себе.
— Куда к себе? — спросил Ошеверов подозрительно.
— Ну, у каждого домового — свое место... Кто на чердаке приживается, кто в кладовке, некоторым за печкой нравится... Вот мы печку разгромили, он теперь и мается, шастает по дому, место новое подбирает... Ты и столкнулся с ним. Чего не бывает на белом свете, Илья.
— Разыгрываешь?
— Ничуть. Когда мы приехали сюда, первым делом домового поприветствовали, к столу позвали, жить пригласили, за печку водки плеснули, чтоб не обижался... Вот он и остался.
— Ну, ты даешь! — не то восхитился, не то возмутился Ошеверов. И, подхватив ружье под мышку, направился на террасу. Смахнув остатки завтрака вместе с обесчещенной адуевской скатертью, он положил на стол ружье и углубился в его изучение. Вокруг ходили люди, останавливались, касались ствола, приклада, трогали курок, произносили слова, но Ошеверов их не слышал. Старое ружье с граненым стволом и с изъеденным мышами прикладом было ему интереснее. Переломив ствол, Ошеверов заглянул в этот круглый металлический ход в неизвестность, но ствол был забит пылью, сеном, паутиной, и увидеть, понять события, к которым ствол вел, оказалось невозможным.
И тогда Ошеверов, не раздумывая больше, направился к своей машине и через несколько минут вернулся с инструментальным ящиком, с пузырьком машинного масла, с паклей и куском толстой проволоки. После этого он забыл об окружающих. Отделил приклад от ствола, вывинтил все шурупы, которые можно было вывинтить, и принялся чистить, смазывать, продувать. Сделав из пакли плотный пыж, он прогнал его несколько раз через ствол, потом, пропитав пыж бензином, снова забил его в ствол и наконец уже чистым пыжом щедро смазал ствол маслом. Теперь спокойный и холодный блеск металла внутри ствола говорил о том, что ружье готово исполнить то, ради чего его изготовили.
— Прекрасное ружье! — сказал Ошеверов, увидев подошедшего Шихина.
— Чем?
— Ха! Чем прекрасны цветы, женщины, вино, друзья? Тем что они есть, тем, что они нам нравятся. Они прекрасны своей предназначенностью, самим своим присутствием на земле.
— И ружье тоже?
