Вокруг двух мужчин высажен прекрасный цветочный сад – розы и пионы, тигровые лилии и астры рассыпались множеством ярких пестрящих точек и сладостью запаха заполняют всё вокруг. Данте ощутил некое умиротворение тут, его дух вновь успокоился, и он стал говорить спокойней, тише:
– Комаров, что же тогда случилось?
– Мы говорим о Директории Коммун, и потеря одного штаба, пункта командования, не остановила бы их, – речь русского отдаёт грубостью для южных языков, а в словах ощущается странное бремя. – Они следуя приказам, которые рождаются из нечестивого голосования, предпочли бы погибнуть.
– То есть, – растерялся Данте. – А как же штаб?
– У них нет командования, нет штабов так, как их понимаем мы… пойми, директориалы выполняют волю народную, а вот те, кто её формирует и направляют – иной вопрос. Пойми, если бы мы уничтожили штаб их элитного отряда, это не остановило бы наступления на город Раддон. Они, как саранча, – продолжали бы переть красно-серой тучей.
– И как… они напали на Раддон? – спокойно вопрошает Данте. – Ты сражался с ними у Раддона?
– Да.
– Я не видел отчётов о столкновении с ними у Раддона, – возмутился Данте. – Да и разведка ничего не сообщала.
– Ваша разведка и не должна была всё увидеть, не для неё был бой в пятнадцати километрах от городка.
– Комаров… скажи, что там было?
– Они вели артиллерию и штурмовые корпуса. Лучше было встретить их в чистом поле и дать бой там, нежели подпустить к городу. Пойми Данте, не всё вашей разведке нужно знать.
– Что-то ты от меня скрываешь…
– Ты, – голос Комарова стал крепче, – как военный меня поймёшь, что такое гостайна. Если бы они закрепились в Раддоне, то коммунисты продолжили движение на юг… у вас бы не было мотива и довода к окончанию войны, ибо саранча почувствовала бы вкус побед. А для нас любая победа Директории… не нужна, чем она слабее, тем лучше.
Ответив, Комаров склонился над одной тигровой лилией пребывая в молчании, раскинувшей огненно-пёстрые лепестки, покрытые тёмными точками. Данте молчит, обдумывая, сказанное собеседником.
– Прекрасный цветок не правда ли? – неожиданно сменил тему Комаров. – Я видел, ты пришёл сюда с женой?
– Да… Сериль. А где твоя семья, Комаров? – поинтересовался Данте, сложив руки на груди. – Ты что-то говорил о них?
Лицо русского сделалось ещё мрачнее, будто бы на него пала смертная тень, а в глазах промелькнула странная боль, отблеск былого несчастья и горя. «И снова это выражение лица, словно его сейчас отправили в ад», – подумал Данте, поёрзав от душевного холодка при виде выражения лика Комарова.
– Знаешь, что тут было до прихода нашего государя? – тембр дрожащий раздался на весь сад. – Знаешь, чем был Петербург?
– Нет.
– Страшно сказать… в составе Ингерманландии он превратился в сущую помойку. Толпы нищих и бомжей, бандитизм и вечный террор преступников, а посреди всего правительство сепаратистов, которому не было дела до людей.
– Я спросил тебя о твоей семье, Комаров, – возмутился Данте.
– С победой Конфедерации, и Москва стала такой же… когда Федеративная Россия пала под ударами Российской Конфедерации что тут началось, – казалось, что русский не слышит капитана, а его взгляд устремился в цветник, но кажется, что там он видит не пёстрые изумительные растения, а мучительный огонь. – Моя семья тогда жила у Кремля… и как раз оттуда ревнители нового либерального закона начали охоту за теми, кто воевал на стороне федеральных сил.
– То есть…
– Они не гнушались и охотой за семьями солдат… нет диктатуры хуже, чем диктатура либерала, – пустой взгляд Комарова поднялся и Данте там узрел бездну, а собеседник на грубом новоимперском продолжил говорить и в каждом слове Валерон ощущал страшную хворь и убийственную печаль. – У меня когда-то была жена и два сына и им очень не повезло попасть под руки опричников свободы. Они стали жертвами спесивых идиотов, которые желали упиться крови «диктаторских подонков». Я до сих пор не могу понять, почему с ними так поступили… не могу, – Комаров приложил ладонь к очам и прижал её, став тихо шептать. – Но знаю я – они в лучшем мире.
– Прости, я не должен был спрашивать, – внутри Данте что-то сжалось и капитану сделалось не по себе, отчего он сделал шаг назад.
Комаров пришёл в себя и убрал ладонь от глаз, сглотнув и пошёл прочь из палисадника, промелькнув тенью возле Валерона, лишь загадочно сказав напоследок:
– Знаешь, Данте, я чувствую, что мы ещё встретимся, – и вымолвив, он ускорил шаг, оставив Данте одного посреди моря цветов, которое только что поблекло.
