Поднявшись с пола, она оделась и направилась в комнату мальчиков, чтобы подготовить их к предстоящему дню. Как и в любой другой день, их было трудно поднять, но как только они вставали, их энергия била через край, и они бегали по комнате, играя в полицейских и грабителей, или притворялись рыцарями, сражающимися с каким-то неизвестным злом. После того, как ей удалось усадить их поесть, она взяла их за руки и повела в музыкальную комнату. Она разрешила Ксандеру играть первым, но его интерес к инструменту не был так силен, как у Аарона, и уже спустя двадцать минут ему надоело, и он решил поиграть с разбросанными по комнате игрушками, а Аарон тем временем забрался на скамейку и сел рядом с матерью. Хотя его руки были еще маленькими, Аарон, очевидно, унаследовал ее талант, быстро научился играть и овладел инструментом настолько, насколько это было возможно для маленького мальчика. Это было нормально, это было хорошо, и это было тем, что Джозеф начал презирать.
* * *
— Черты его лица меняются с каждым днем, и все чаще мне кажется, что я смотрю на Коннора. А его глаза, Джозеф, разве ты не заметил, как они изменились? — Эмори говорил спокойно, неуверенно убеждаясь в том, что подозревал Джозеф последние полгода или год.
Стальной взгляд уставился на свежую фотографию ребенка, которого он называл своим сыном. С нее на него смотрел маленький детский рот, улыбающийся из-под копны черных волос, и глаза изумрудного цвета. Бросив фотографию на стол, Джозеф откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди. Каждый раз, когда он смотрел на мальчика, гордость, которую он испытывал к нему, гасла и растворялась, сменяясь горьким негодованием. Его величайшее достижение, личность, которая сделает его бессмертным, не принадлежали ему. Он знал это всем сердцем, всем своим существом. Призрак Коннора преследовал его, человек, который пытался украсть у него жену, в чем, кстати, преуспел, притворяясь преданным человеком, которому Джозеф мог доверять. Это вызывало у него отвращение, гнев и подпитывало безумие, которое грозило его поглотить.
— Она позорит тебя, Джозеф. Со сколькими еще твоими людьми она трахается, пока ты не видишь? Сколько ребят из твоей личной охраны заходят в этот особняк, насмехаясь над тем, что твоя жена — неверная шлюха? Она использует тебя, но уже не приносит тебе пользы, как и раньше.
Слова Эмори царапали по нервам Джозефа, раздражая своей правотой. Арианна была как живой призрак, пустая оболочка той женщины, которой она была, когда они только поженились. Высокомерная и холодная, она лежала под ним, как обмякшая тряпка, когда он приходил к ней ночью, или же молча стояла рядом с ним, неблагодарная за ту жизнь, которую он создал для нее. Снова взяв фотографию, он скомкал ее в кулак и отбросил в сторону, ярость закипала в его голове.
— Где Арианна? — голос Джозефа был спокоен, но в нем чувствовалась какая-то мрачная нотка.
Эмори улыбнулся.
— Обучает мальчиков музыке, растрачивая их таланты на то, что не сделает их сильными, а, напротив, слабыми и неспособными выживать в таком могущественном мире, который ты создал. Однажды и они тебя опозорят.
— Они и так меня позорят.
Эмори откинулся на спинку кресла, повторяя позу Джозефа. Он сидел с довольным выражением лица, ведь, наконец-то, Джозеф слушал его.
— Тогда убей их, Арианну и… мальчиков. Начнешь заново с какой-нибудь женщиной из нашей сети.
Джозеф задумчиво молчал. Он не мог убить мальчиков, не мог пойти на такой риск, это стало бы неоспоримым доказательством его неудачного брака и измены его жены.
— Нет. Если я так сделаю, это воспримут за слабость, которую люди смогут использовать против меня. Выпрямившись, он открыл ящик стола, в котором лежало вещество, к которому он пристрастился за эти годы. Зачерпнув небольшую дозу, он приготовил наркотик, после чего ввел его в тело, чтобы притушить жестокие мысли, которые терзали его изнутри.
Эмори наблюдал за лицом Джозефа и ждал, пока наркотик подействует, делая его разум более податливым и готовым внимать. Когда он увидел знакомую дымку, застилающую его серые стальные глаза, он сказал:
— Это можно сделать и тихо, так, чтобы никто, кроме самых близких тебе людей, ничего не узнал. Но, даже если и узнают, я смогу солгать. Можно придумать какую-нибудь причину, почему она теперь бесполезна. Мальчики в том возрасте, когда она им уже не нужна. Они сейчас в том возрасте, когда они могут стать слабаками, как их настоящие родители, или сильными, как ты.
Улыбаясь, Джозеф снова откинулся на спинку кресла. Воспоминания о человеке, который предал его, мелькали в его голове.
— Я оставил Ксандера в наказание его родителям. Я видел ненависть на их лицах, с которой они смотрели на меня, видел их презрение к сети, которая кормила их на протяжении долгих лет. Он усмехнулся. И выражение на лице его отца, когда я сказал ему, что его сына воспитаю я и превращу в идеального солдата…