— А вот что, если тебя там припрёт с деньгой, трудненько будет, зайди к попу отцу Александру и только скажи ему, что ты от меня, от Галактиона Перинина, к нему с поклоном. Он тебе любую сумму одолжит и даже без отдачи!.. Вот, собака, живет! Денег невпроворот. Не жалеет денег. А ему и ветер в спину, живет что те граф прежний. Понимаешь, такой у него телевизор, что за триста верст из Ленинграда и из Таллина передачи принимает. Новенький свой «москвич». Шофер у него не на зарплате, нет, а вот свозит куда на требы, поп ему за это из саквояжа горсть денег захватит и подает. «На, говорит, на твое счастье. Сколько в горсть ухватил, все твои…»
— Это тот самый поп, у которого ты церковь расписывал? — спросил Звенисельский.
— Ну да! Он и тебе, если пожелаешь, работенку найдет. Что, разве плохо подхалтурить? Учебное заведение ты окончил. Свидетельство на руках. Тебя не исключат, как бывало меня за эту злосчастную церковную халтурку!..
— Да, многонько, говорят, ты зашиб тогда на этом подряде, — промолвил Звенисельский, — но и сам дорогой ценой поплатился. Два года учебы оторвал у себя по своей собственной вине.
— По неосторожности, — мрачно ответил Перинин, — что поделаешь, был грешок, был. Ну да ладно. Давай выпьем пивка за твой успех, Саша. Трудись, не надсажайся и преуспевай, а главное — не спотыкайся. В любом деле с оглядкой действуй. Вот тебе мой совет.
Звякнули стеклянные толстостенные кружки…
Пусть выпивают и закусывают, пусть «братья»-художники ведут мирную беседу, а если поссорятся — это тоже нас не касается. Мы расскажем о том предмете, в чем гвоздь нашего краткого повествования.
…Было это совсем недавно. Галактион Перинин после окончания десятилетки и трехлетней работы в фотомастерской поступил в высшее художественное учебное заведение и учился на третьем курсе. Летом, как и других студентов, его направили на практику для оказания помощи в культпросветработе районному клубу и библиотекам-читальням. Перинин отправился в назначенный райцентр.
Бывший уездный город пострадал во время Отечественной войны. Кое-где виднелись следы разрушений — груды кирпича с торчащими ржавыми рельсами, исковерканными железными решетками балконов, и все это, затянутое колючим бурьяном, ожидало расчистки и восстановления.
В райцентре имелись все подобающие району учреждения и заведения, не было только гостиницы с отдельными номерами, а в Доме крестьянина, в общих комнатах, Перинин не захотел себя стеснять. Потому без особого труда он нашел себе пристанище в уютном частном домике у одинокой, относительно молодой вдовы. Вдову звали соседи Анютой. Из вежливости и с целью жить в мире и дружбе с ней Перинин благосклонно называл ее Анной Борисовной. Нельзя сказать, чтобы она была в годах. Старше Перинина только на десять лет, а моложе своего покойного мужа Ильи Карповича на целых двадцать пять. Вдовела Анюта третий год, мужа не оплакивала, но память его почитала: за упокой молилась ежедневно перед образами, занимавшими весь передний угол. Иногда, в особые дни, она приглашала в гости попа и заказывала ему молебен по усопшему Илье, а потом угощала попа вишневой настойкой. Отец Александр засиживался и уходил от Анюты украдкой, по задворкам, на рассвете.
Но с тех пор как у нее поселился на все лето Перинин, Анюта решила не приглашать к себе попа. Очень понравился ей этот молодой студент, обходительный, вежливый и умеющий все делать, художник. И действительно, поняв ее обнаженную душу и благие, чарующие намерения, Перинин старался кое-что сделать для религиозной одинокой хозяйки, чтобы угодить ей. По ее просьбе из обыкновенной записной книжки он соорудил поминальник. На красной обложке изобразил позолоченный крест, а под ним череп — «главу Адамову» — так ему подсказала сама Анюта. Славянскими буквами Галактион записал за упокой раба божьего Илью, и двух усопших младенцев — Михаила и Лидию, и еще родителей, и всех близких сродников. А однажды, в порядке сюрприза, в отсутствие хозяйки, уходившей на работу в ларек потребсоюза, он снял с божницы образ богоматери и так его разделал красками и сусальной позолотой, что Анюта, увидев, сначала испуганно и изумленно всплеснула руками по округлым бедрам, потом прослезилась и бросилась на шею Галактиону, стала его целовать благодарно и сладострастно, от чего, разумеется, не уклонился молодой, но уже умудренный жизненным опытом начинающий художник. За это ласковое обращение Перинин в тот же день сфотографировал хозяйку в десяти видах.
И еще одно, с точки зрения Анюты, он сделал для нее доброе дело. Она попросила его учинить надпись на могильном кресте для своего покойного супруга, да такую, чтобы все замечали и читали. Галактион охотно откликнулся.
— Надо, Анна Борисовна, сочинить эпитафию. Тогда всякий приметит и прочтет.
— Что это такое?
— Ну стишок, значит, как это делали до революции только богатые люди…
— Вот и ладно! — согласилась Анюта. — Мой Илья тоже бывал не бедного сословия. Отец его кожами торговал…
