Рассказ о соучастниках и жертвах церковного обмана.
Издательство политической литературы МОСКВА 1965
Художник Ю. БАЖАНОВ
Среди разнообразной пестрой публики на Литейном проспекте в кафе «Уют» Галактион Перинин ничем не выделялся, разве только скучным испитым лицом и сумрачной молчаливостью. Сидел он за столиком один, пил молча, ни на кого не обращал внимания и о чем-то мечтал: может быть, о низменных материях и высоких заработках; могло быть и наоборот… Поди знай, о чем мечтает человек, живущий по-своему, как ему хочется, на случайных доходах, по особым заказам и счетам. Но деньжонки у него были «навалом и россыпью». Не раз он подавал официанту за пиво и закуску скомканные бумажки и не требовал сдачи, а требовал пива еще и еще, пока оно слегка не вскружило ему голову. И тогда Галактион Перинин, желая показать себя, ради всеобщего внимания запел никому из присутствующих не известную песню. Впрочем, это была не песня, а отрывок из одного стихотворения графа Алексея Константиновича Толстого. Но Перинин нашел к словам мотив, пел иногда, работая над вывесками для магазинов, пел походя, запел и сейчас:
В другой бы раз и в другом месте люди могли бы обратить внимание на певца, прислушаться к его голосу и вникнуть в смысл печальных слов песни. Но здесь, в папиросном дыму, среди общего шума и гомона, никто даже головы не повернул в сторону Перинина, давшего волю своему скрипучему голосу.
Чуть громче, но с неизменной хрипотой протянул Перинин. Подошел официант, вежливо и фамильярно предупредил:
— Слушай, Галя, сам знаешь: можно у нас разговаривать, даже спорить, но петь здесь, сам знаешь, не место…
— Прошу прощения, прошу прощения… — залепетал Перинин, глуповато усмехаясь, — и еще прошу пару бутылок «Невского» и двух упитанных раков.
— Раки все вышли.
— Как вышли?! Говорите точнее! Съедены? Слопаны?
— Так точно.
— Ах, черти полосатые. Дайте соленых крендельков…
И не успел официант протолкаться до буфета, как Перинин продолжил:
— Ну и голос! — Кто-то из посетителей поддельно восхитился и всерьез добавил: — Как из кобылья хвоста волос — и тонок и грязен…
Перинин не обиделся. Он был рад тому, что хотя бы и в такой форме на него обратили внимание.
— Правильно и остроумно изволили заметить. Ваша острота рассчитана не более как на полторы мозговых извилины. Потому никто не смеется. И двугривенного за остроту вы с меня не получите. Ломаный грош ей цена. Понятно?
К столику, где выпивал Перинин, подошел только что окончивший с похвальной аттестацией художественное учебное заведение студент Александр Звенисельский. Приветливо похлопав Перинина по плечу, он сказал:
— Ты чего тут, Галактион, разоряешься?
— Ах, Саша, дорогой! Дай я тебя поцелую… Прошу, прошу. Ну, как с окончанием? Можно поздравить?
— Можно.
— По такому случаю не в «Уюте» надо тебе находиться, а в «Астории» или по крайней мере в «Кавказском погребке»…
— Где уж нам! Какие у бабки трудодни, только крохи одни. Я не при деньгах, и денег нет при мне. Только разве на пивишко.
— Понимаю, что не прибедняешься, понимаю, — сочувственно согласился Перинин и спросил: — Ну, и куда теперь?
— Получил направление в один из районов…
Звенисельский назвал районный город, находящийся в северо-западной зоне.
— Ах, вот как! В те места, где я споткнулся раз в жизни и, как было мне сказано, испортил там свою автобиографию. Знаю, знаю этот райончик. Что ж, будешь преподавать рисование?
— Да.
— Писать этюды для себя и плакаты для райкома? Скука, батенька, скука ожидает тебя. И не ахти какой заработок.
— Что ж, долг чести. Надо оправдывать свое назначение. И представь себе, еду туда с удовольствием.
— Да, но хлебнешь горячего до слез. А знаешь что, если я не ошибаюсь, ты, судя по твоей фамилии, кажется духовного происхождения?
— Отец мой был до двадцать шестого года дьяконом, а я родился в тридцать первом. Суди сам. Ну и что?..
