— От чего скончался ваш Илья? Был ли он верующим или, как и многие, не верил в бога? — допытывался Перинин, залучая «материал» для сочинения эпитафии.
— Очень был верующий. Очень. Он и за открытие церкви хлопотал, подписи собирал, в Москву ездил. Добился, сердешный. А скончался без покаяния. Совсем скоропалительно. Забежал он ко мне на работу в прод-ларек. Схватил «маленькую», а у меня еще грибы были соленые, всякая смесь — губина. Вот уже действительно губина! Погубила моего Илюшу. Уж я ли ему не говорила: «Не ешь эту дрянь, возьми колбасу по два девяносто за сто грамм» — не послушал. В обеденный перерыв дело было. Прибегаю домой. А он на диване, и в брюках, и башмаках лежит, мается. Корчит его, ломает, изводит в три дуги. Кричит благим матом, но без употребления матерных слов, а только говорит: «Господи, прости меня грешного, господи, прости… Нюрочка (Нюрочкой всегда ласково меня звал), беги, Нюрочка, в больницу за врачом…» Я, не чуя ног, побегла в больницу, а сердце так и вырывается из-за пазухи, и вся в слезах… Пока я бегала, а он вот тут, свалился с дивана, на полу лежит мертвешенек, душу богу отдал… Произвели анатомию, вскрыли, — конечно, грибы проклятущие виноваты. От поганых переворот всех кишок получился…
На похоронах, не совру, человек двести было. Обожали его, очень обожали… — закончила Анюта.
— Кем он работал, где?
— Известно кем, заготовителем! Он же эти и грибы для сельпо закупал. — Анюта с хрипом всплакнула и, вытирая глаза, добавила: — Покушал себе на голову.
После этого разговора прошло два-три дня, и над могилой Анютиного супруга на деревянном кресте была прибита жестяная дощечка, а на ней словеса собственноручно тушью Галактионом Перининым начертаны:
Над этой эпитафией художник изобразил крестик тушью, а ниже поместил между крылышками голову пучеглазого херувима.
Вся эта доброта молодого художника растрогала отзывчивое сердце вдовушки. Она взяла Перинина на полный продовольственный пансион. Кормила его жирными свиными котлетами и яичницей-глазуньей. Наливка и портвейн «Три семерки» не выводились в ее доме.
По утрам еще Перинин валяется на пуховой перине, Анюта уже копошится около печи и самовара, готовит чай и завтрак.
— Вставай, Галактиончик, вставай, миленький! — И чтоб развеселить, привести в чувство заспавшегося жильца, Анюта тешила его придуманной коротушкой:
За столом Анюта ласково его угощала:
— Ешь, кушай, мой уважительный. Ешь, мой дорогуша. У меня всего этого хватит. Одна ведь. Двое было младенцев от покойного Ильи, не обжились, скончались. А одной-то много ли надо? Кушай, кушай, хоть селедочку, хоть колбаску. Я могла бы в ларьке и не работать, да так уж, от скуки. Уволят — не боюсь!.. Я, Галактиончик, могу прожить без службы, на иждивении собственной коровы. Что смеешься? Молочко-то, оно и питание, оно и деньги. А глянь-ко в боковое окно: девять яблоней! Я баба богатая, я вдова веселая и выпить могу, и спеть, и сплясать — любой молодой не уважу. Вон та, середняя яблоня, мне в прошлое лето две тысячи рубликов дала! Через сельповский ларек и реализовала фрукты, будто и не мои. Я умею жить. Найти бы рачительного муженька-жениха, жили бы как министеры. — Усмехнулась скупо, отвела глаза в сторону и продолжала — Ныне эта, середняя яблонька и половины не даст, пустоцвету много было. А вон та, крайняя слева, что ты рисовал, та, пожалуй, тыщи полторы даст. Оставался бы ты, Галактион, у меня навсегда… — И засмеялась, вроде бы сказала не всерьез, а так, шутки ради.
— Что вы, Анна Борисовна, одно лето я тут еще могу в глуши околачиваться. Не расстаться мне с Ленинградом.
— А какая же здесь глушь? Поезда два раза в сутки снуют, ну, речка мала: пароходам негде развернуться, зато пляж!
— Поезда, пляж. Мало мне этого. Мало. Вам вот, Анна Борисовна, с коровой и яблонями не расстаться?
— Нипочем!
— Продала бы все хозяйство да в Ленинград и перемахнула бы с приданым.
— Нипочем! Попадет пропойца, в два счета все профукает.
— То-то и оно! Живите вы в своем райцентре, а я предпочитаю жить в центре рая, — высказал свою определенную точку зрения Перинин и добавил: — А за вашу доброту я очень благодарен. Будете в Ленинграде — в «Асторию» свожу.
— На представление?
— Нет. Это шикарнейший ресторан…
Однажды, как это всегда бывает в правдивых рассказах, Анюта, придя в приходскую убогую и облупленную церковь, выслушала внушительное нарекание со стороны попа:
— Анна, не стала ли ты бога забывать? Редко тебя вижу за литургией. Не ударилась ли ты, голубушка, в грех?..
— Ударилась, батюшка, ударилась… — призналась Анюта и посмотрела так умильно, со смешинкой и лаской в очах, что поп готов был простить ей любой грех.
— Слышал я, что одного отрока на житие себе приютила?
