Многое, очень многое было знакомым, но что-то оказалось ярким и неожиданным. Фортуна Ситтард была и столицей, и моногородом, построенным компанией. Логотип Ниуэстада из шести- и пятиугольников действительно был навеян поверхностью футбольного мяча. Меньше чем за десять лет город на краю массивного тектонического уступа, где горные реки прорезали долины, стекая к южному морю, вырос до полумиллиона человек. Утреннее солнце проникало через окна и разливалось по потолку над кроватью, каждый изъян поверхности отбрасывал в розовом свете крошечную тень.
Было и другое, менее яркое, но столь же знакомое. Кофейня в Торонто, где мужчина и женщина прощались в последний раз, и как она до сих пор плачет от аромата печеных яблок. Постоянная боль в груди, которую врачи называли идиопатической стенокардией, но несущая в себе страх и угрозу сердечного приступа. Узор старой мелодии на клавишах фортепиано, слегка измененный из-за отсутствия мизинца на левой руке. Грамматика итальянского и чешского языков. Огромный поток воспоминаний, смыслов и знаний, только какой-то блеклый. Накатывает, как слабые волны у края озера.
Глаза открылись и увидели, где появятся тени. Из-под одеяла показались ноги. Ноги никому не принадлежали, они просто были. Женщина бормотала во сне, ей снилось, что она участвует в танцевальном концерте и забыла все движения. В нескольких шагах был туалет, и на мгновение показались другие туалеты в других комнатах. Слева, справа, дальше по коридору или вверх по лестнице. Многие встроены в стену корабельной каюты, с вакуумным смывом на случай невесомости.
Рядом палец коснулся выключателя, и воздух наполнился свечением. Рука нащупала теплый, мягкий пенис, и в белую керамическую чашу полилась моча. Наступило облегчение, потом мыло, теплая вода, и свет погас.
В детской спал ребенок. Кроватка была ему уже маловата. Это было известно. А еще дальше, но не слишком далеко, уже вставала на работу дочь, ее попытки не шуметь будили сильнее, чем откровенный шум. И в доме не было никого, кроме тишины и личинок размером с большой палец, которых на Патэ называют «слизняками-сверчками». И корабельные двигатели гудели и трещали — все хором, как цикады.
Рука, коснувшаяся выключателя, отдернула шторы. На оконном стекле остались высохшие капли давних дождей, а за окном мерцали звезды. Женский голос произнес: «Кит?», и открылись еще глаза. У окна стоял обнаженный мужчина и всматривался в ночь, но что-то в нем было не так — правильное, но неправильное. Знакомое, но незнакомое. Перевернутое, потому что он не был в зеркале и не был человеком, который видел себя в зеркале, а потом стал им.
— Кит? — снова окликнула Рохи, и Кит резко пришел в себя, будто спрыгнул с крыши. Голова кружилась, он, шатаясь, добрел до туалета, упал на колени, и его вырвало в унитаз. Его еще какое-то время тошнило, каждый спазм был болезненнее предыдущего, но они становились все реже. Бакари плакал, и Рохи пела малышу, успокаивала его, убеждала в том, что все в порядке.
В конце концов головокружение прошло, и Кит снова стал самим собой. В планетарной гравитации Ниуэстада тяжесть тела ощущалась иначе, чем под тягой на корабле, хотя Эйнштейн доказал, что это не так. Кит прополоскал рот над маленькой металлической раковиной и вернулся в спальню. Рохи свернулась калачиком на подушках, Бакари спал у нее на руках, и его глаза двигались во сне. Кожа Кита покрылась мурашками от холода, и он натянул термобелье. У него не было пижамы.
Это началось на «Прайсе». В тот самый момент, когда они умерли. Кит не говорил так, но был в этом уверен. Темные сущности, реальнее, чем сама реальность, рассеяли его самого и его ребенка как пригоршню пыли на ветру. Это была смерть. А потом часы пошли назад. Их не воскресили, просто отменили убийство. Это огромным усилием удалось сделать человеку, который находился где-то в другом месте. Усилием, которое его истощило. Кит был дезориентирован, благодарен, растерян, напуган. Он на мгновение затерялся в какофонии воспоминаний, личностей и ощущений.
И еще были голоса. Не настоящие, не слова. Не слуховые галлюцинации. Но Кит помнил моменты чужих жизней. Помнил, когда их допрашивали лаконийцы с «Деречо», когда позволили продолжить полет в Ниуэстад и даже некоторое время в кампусе для вновь прибывших.
А вот то, как Кит терял представление о себе в потоке чужого сознания, было чем-то новым. Такое случалось всего несколько раз, и после этого он всегда чувствовал себя менее плотным и связанным с реальностью. Как будто его «я» — то, что он имел в виду, когда говорил «я», — оказалось не столько объектом, сколько привычкой. Даже не стойкой привычкой вроде наркомании или азартных игр. Привычкой, которую можно в любой момент бросить. Кофе на завтрак, а не чай. Покупка одних и тех же носков. Существование тебя как личности. Все, что можно делать или не делать, не особенно изменяясь. При этой мысли подкатила еще одна волна тошноты, но быстро прошла.
