Скрип немного поврежденных в ходе боев снаружи дверных петель заставлял сердце Кирка биться быстрее. Картины из его прошлого яркими красками расплывались перед его глазами, напоминая, к какой жизни тогда он привык. Он чувствовал до боли знакомую радость еще не начавшейся битвы, когда его окружают друзья и союзники, с которыми им все будет ни по чем. Неизвестно, насколько на него повлияли слова Термисорры, но он и вправду чувствовал, что не был злодеем. Скорее, он чувствовал то, о чем знали все мы – он был героем многих битв, которого мы должны были любой ценой вернуть в строй. Была ли Шеагральминни достаточной ценой за это? Возможно он, как самый человечный человек среди нас, сможет дать ответ на этот вопрос, когда придет время. Пока же, он уже знал достаточно, чтобы память перестала его мучать.
И все же, он еще многого не знал, как и тот, кто пришел за ним туда, где он совсем скоро должен был оказаться. Его брат, Архей людей Мерсер, уже искал правды о том, почему ситуация в Шеагральминни так резко изменилась, и что теперь Кирк намеревался делать. Он даже не представлял, что ждало его в южной части. Но я знал, и уже отправился туда. К своим друзьям, ученикам Богов, и тому, кто, как я думал, знал все. Пришло время окунуться в самую страшную часть этой и без того жуткой истории.
Не самые приятные воспоминания для Лироя вызывала картина, развернувшаяся теперь перед ним за открытыми дверями центральной библиотеки. Даже недавние крики одобрения воодушевленных воинов позади него не заглушали устоявшихся у него в голове криков его погибших недавно рядом стражей. Группа Коселло не жалела никого на своем пути, и у объединенных сил охранявших центральную часть стражей не было никаких шансов их остановить. Они поняли это слишком поздно, и даже Лирой, со всей мощью своего, во всех смыслах, оглушительного окто, ничего не мог им противопоставить. Его противником стал сам Коселло, оказавшийся до ужаса сильным октолимом, а умиравшие вокруг него люди его только деморализовали. Стражи центральной части понимали, что им не победить в этом бою, и еще могли надеяться на группу капитана южной части дальше, потому просили своего многими почитаемого и уважаемого командира бежать и укрыться в библиотеке. Лирой бы никогда не отступил сам, пока не услышал до ужаса гадкий, холодный как сама Бездна голос, также предлагающий ему отступить. Тот голос обещал ему и его людям спасение, если они отступят, забившись все вместе в библиотеку, и не будут преследовать бунтарей. Заметив, что Коселло при этом не двигается, он увидел промелькнувший в его глазах на мгновение лучик…тьмы. Именно после этого в сознании бравого командира пустило ростки небольшое семя до ужаса едкого страха. Он совсем не хотел вспоминать, как он, и пара десятков его солдат, забежали в библиотеку, а его стражи снаружи, еще сдерживающие бунтарей у самых дверей, эти самые двери закрыли. Испуганные стражи внутри использовали свое оружие, книжные шкафы, и собственные тела, чтобы окончательно запечатать эти двери. Лирой смотрел на все это пустыми глазами, остекленевшими не то от страха за своих людей, не то от страха перед собственной неминуемой гибелью. Он знал, что услышанный им голос ранее принадлежал даже не Коселло, которого он знал раньше, а кому-то совершенно другому, кого он узнал в нем только теперь. Он не знал, можно ли было ему верить, и совсем не мог заставить свое тело хотя бы шевельнуться, чтобы помочь своим людям удержать двери закрытыми. Тогда голос повторился, но уже не в его голове, а за теми самыми дверьми. "Двери не трогать. Пускай трясутся от страха внутри сколько хотят. Они все равно нам уже не помешают". Эти слова тогда многое значили для тех до смерти перепуганных людей, что все еще держали двери изнутри боясь подвоха. Лирой чувствовал, как внутренняя сила Коселло и присоединившихся к его группе заключенных-октолимов уходит дальше, вперед к южной части. Они, то есть люди Лироя, не оставили никого в резерве, и правда потеряли почти всех людей в том побоище. Именно отголоски той резни так долго держали в страхе многих из собравшихся в библиотеке людей, и Лирой никак не мог допустить возвращения того страха теперь, когда все, казалось, было уже позади.
