По обычаю час перед сном супруги проводили вдвоем в будуаре Руфи. Шон в стеганом халате сидел развалившись в кресле, курил свою последнюю сигару и смотрел, как она причесывается и укладывает волосы на ночь, мажет лицо кремом. Они обсуждали дневные события, и Шон с удовольствием любовался ее все еще стройной, грациозной фигуркой, облаченной в тонкий шелковый ночной наряд, прислушивался к пробуждающемуся желанию и с нетерпением ждал минуты, когда она отвернется от зеркала, в котором видела его отражение, встанет и, протянув ему руку, поведет в спальню с огромной кроватью под бархатным балдахином на четырех столбиках и с кисточками.
Три или даже четыре раза за несколько недель, с тех пор как у них появился Марк, Шон ронял замечания столь радикальные, столь не вяжущиеся с его старомодной, консервативной личностью, что Руфь опускала на колени серебряную расческу и удивленно поворачивалась к нему.
И всякий раз он смущенно смеялся и, защищаясь, поднимал руку – она всегда поддразнивала его.
– Ну хорошо, я знаю, что ты хочешь сказать… Да, я обсуждал эту проблему с юным Марком, – усмехаясь, говорил он. – И мне кажется, этот мальчик говорит здравые вещи.
Однажды вечером, когда Марк работал у Шона уже больше месяца, они с женой сидели, как обычно, вдвоем и молчали.
– Послушай, – вдруг заговорил Шон, – я вот все думаю про Марка… он ничем не напоминает тебе Майкла?
– Я как-то не обращала внимания… да нет, не думаю.
– Нет, я не про внешность. Я про то, как он рассуждает, мыслит.
Холодная темная волна застарелой тяжелой печали нахлынула на нее. Ведь она так и не подарила Шону сына. Это было единственное, что омрачало во всем остальном светлые годы их совместной жизни. Плечи ее опустились, словно на них навалился немалый груз, она посмотрела на себя в зеркало и увидела в своих глазах чувство вины за собственную несостоятельность, за то, что она не смогла оправдать его надежд.
Но Шон ничего не заметил и радостно продолжил:
– Знаешь, я жду не дождусь февраля. Мне кажется, Гамильтон очень расстроится, когда мы отберем у него большой серебряный кубок. Марк изменил настрой всей команды. Все уверены, что теперь они могут победить, когда Марк будет стрелять первым номером.
Она молча слушала и ненавидела себя за то, что не смогла дать ему того, чего он так страстно желал. Бросила быстрый взгляд на маленькую резную статуэтку бога Тора на туалетном столике. Все эти годы, с тех пор как Шон подарил ей эту вещь, она там и стояла – как талисман плодовитости. Сторму, зачатую в разгар бушующей грозы, назвали в память этого шторма. Шон, бывало, шутил, что у них все в порядке, не хватает только грома и молнии, и подарил ей этого маленького божка.
«Толку от тебя никакого», – горько подумала она и посмотрела в зеркало на свою просвечивающую под тонким шелком фигуру.
«Такое на вид красивое тело и такое, черт возьми, бесполезное!»
Обычно она редко прибегала к столь крепким выражениям, только в минуты, когда на душе кошки скребли. Фигура действительно красивая, а вот еще одного ребенка зачать она так и не смогла. И теперь могла всего лишь доставить ему удовольствие. Руфь резко встала и, не закончив свой вечерний ритуал, подошла к Шону, вынула у него изо рта сигару и не спеша раздавила ее в большой стеклянной пепельнице.
Он удивленно взглянул на нее и хотел уже задать вопрос, но не успел. Она смотрела на него из-под полуопущенных век томным взглядом, губы полуоткрылись, обнажив небольшие белые зубы, на щеках под красиво очерченными скулами выступил румянец.
Шон прекрасно знал, что означает такое выражение на ее лице, о чем оно возвещает. Сердце его замерло – и пустилось в пляс. Обычно они любили друг друга, испытывая чувство глубочайшего сопереживания, которое с годами только росло и крепло, пока не достигло точки полного слияния двух существ, высшей точки единения их жизни и судьбы. Но время от времени, что бывало достаточно редко, Руфь опускала веки, раскрывала вот так губки, на щеках ее появлялся румянец, и то, что происходило потом, было сродни с буйным и ничем не сдерживаемым безумством, что очень напоминало Шону опустошительный разгул стихии.
Она просунула руку ему под ночную рубашку, длинными ноготками легонько поскребла по животу, и кожа его сразу затрепетала и ожила, а она наклонилась, запустила другую руку ему в бороду и развернула его лицо вверх к себе, а затем поцеловала в губы, просунув глубоко ему в рот тонкий розовый язычок.
Шон застонал и обхватил ее, пытаясь привлечь себе на колени и одновременно распахивая лиф ее ночной рубашки, чтобы освободить ее маленькие остроконечные груди, но она оказалась быстрее и вывернулась из его объятий. Ее розовато-глянцевая кожа светилась под прозрачным шелком рубашки, а обнаженная грудь восхитительно подпрыгивала, когда на длинных стройных ногах она радостно бросилась в спальню, откуда раздался манящий, дразнящий и подстрекающий его смех.
