Теперь же он частенько между делом и сам заглядывал в библиотеку, чтобы обсудить с Марком какую-нибудь мысль, – ему пришлась по душе возможность смотреть на все свежим взглядом человека молодого. Порой он отпускал шофера и приглашал Марка сесть за руль «роллс-ройса» и отвезти его на один из лесопильных заводов или в город на какое-нибудь заседание; сидя рядом с ним на переднем сиденье, он пускался в воспоминания о войне во Франции или забирался дальше в прошлое, когда Марка еще не было на свете, наслаждаясь тем, с каким глубоким интересом Марк слушает его рассказы о золотодобыче или охоте на слонов в дикой северной местности за рекой Лимпопо.
– Сегодня в Законодательном собрании будут интересные дебаты. Лично я собираюсь задать перцу этой сволочи Хендриксу по поводу финансирования железных дорог. Отвезешь меня туда, да и сам послушаешь с галереи для публики.
– Эти письма могут подождать и до завтра. На лесопилке в Умвоти какая-то авария, прихватим с собой ружья и на обратном пути попробуем добыть пару цесарок.
– В восемь часов, Марк, манеж. Если, конечно, у тебя нет ничего более важного…
Это был приказ, даром что облеченный в вежливую форму. И Марк понимал, что его мягенько подталкивают обратно в строй его бывшего полка. Но теперь все выглядело по-другому, совсем не так, как некогда во Франции, поскольку у него теперь имелось могущественное покровительство.
– Как третьеразрядный маркёр ты для меня бесполезен. Ты знакомишься с тем, как я работаю, сынок, и я хочу, чтобы ты был у меня под рукой, даже когда мы играем в солдатики. А кроме того… – Шон ощерился своей дьявольской, всепонимающей ухмылкой, – тебе надо немного потренироваться в стрельбе.
На следующем сборе полка еще не совсем привыкший к скорости, с какой происходят события в мире, которым правит Шон Кортни, Марк обнаружил, что он уже младший лейтенант и на нем офицерская форма, включая портупею и яркие звездочки, по одной на каждом погоне. Он ожидал встретить от братьев-офицеров зависть, враждебность или как минимум снисходительно-высокомерное к себе отношение, но вышло так, что, когда на него возложили командование учебной стрельбой, это оказалось встречено всеобщим восторгом.
Среди домашних Шона положение Марка поначалу тоже прояснилось не сразу. Он трепетал перед хозяйкой дома в Эмойени, перед ее зрелой красотой и спокойной расторопностью. В первые две недели она обходилась с ним сдержанно, но учтиво, обращалась к нему «мистер Андерс», и любая ее просьба неизбежно сопровождалась словами «пожалуйста» и «благодарю вас».
Когда генерал вместе с Марком находились в Эмойени в обеденное время, еду Марку слуга приносил на серебряном подносе прямо в библиотеку. А вечером, попрощавшись с генералом, он садился на купленный им старенький мотоцикл и с треском мчался вниз по склону холма в душную котловину, в которой лежал город, к своему кишащему паразитами жилищу на Пойнт-роуд.
Руфь Кортни наблюдала за Марком даже еще более проницательным взглядом, чем ее муж. Если бы он хоть в чем-то не соответствовал ее стандартам, она без всяких сожалений употребила бы все свое влияние на мужа, чтобы немедленно отправить его на все четыре стороны.
Однажды утром, когда Марк работал, в библиотеку из сада зашла Руфь с только что срезанным букетом цветов.
– Простите, если я вам помешала, – сказала она и стала устраивать букет в серебряной вазе, стоящей посередине стола. Первые несколько минут она работала молча, но потом завела с Марком непринужденный разговор о том о сем, незаметно выспрашивая подробности его быта: где он спит и где питается, кто ему стирает белье, и, получив искренние ответы, пришла в ужас, хотя виду не подала.
– А почему бы вам не приносить грязное белье сюда, его могли бы стирать заодно с нашим.
– Вы очень добры, миссис Кортни, – ответил Марк. – Но я не хотел бы стать для вас обузой.
– Какая чепуха, у нас ведь работают две прачки, они только стирают и гладят, больше ничем не заняты.
Даже Руфь Кортни, одна из первых леди Наталя, все еще известная красавица, несмотря на то что ей уже было далеко за сорок, не смогла устоять перед естественной привлекательностью Марка. Тем более что к его природному обаянию добавлялось благотворное действие, которое появление Марка в доме оказало на ее мужа.
За последние несколько недель Шон даже помолодел, выглядел веселее и беззаботнее, чем прежде, и, глядя на него, она понимала, что это случилось не только потому, что с его плеч свалился груз тяжелой рутинной работы. Этот мальчик делился с ним энергией и живостью своей молодости, свежестью мысли, энтузиазмом по отношению ко всем проявлениям жизни, которые, казалось бы, слегка утратили новизну и привлекательность.
