В груди разгорелся гнев на того, кто поставил этот силок. Но потом, почти сразу, ему пришло в голову, что глупо злиться именно на этого зверолова, если он, Марк, не один десяток раз натыкался на пустые стоянки белых охотников. И всегда находил там кости животных и кучи гниющих, изъеденных червями рогов.
Этот зверолов явно был черный и нуждался в дичи острее, чем другие, которые приходили сюда убивать и сушить мясо на продажу.
При этой мысли Марк почувствовал, как его постепенно охватывает уныние. Даже за несколько коротеньких лет, с тех пор как он впервые побывал в этих диких местах, количество животных серьезно уменьшилось, и теперь их осталась жалкая доля от первоначального количества. А скоро и они исчезнут.
– Грядет великое опустошение, – любил приговаривать дед.
Марк сидел у костра, глубоко опечаленный неизбежным. Ни одно существо никогда не сможет соперничать с человеком. Он снова вспомнил деда.
– Одни говорят – лев, другие – леопард. Но поверь мне, мой мальчик, когда человек смотрит в зеркало, он видит в нем самого опасного и безжалостного убийцу на просторах вселенной.
Арена была устроена так, что походила на углубленный в землю резервуар, из которого спустили воду: пятьдесят футов в диаметре и десять футов глубиной, идеально круглый и с цементным дном.
Водопровод к нему был подведен, и положение на первом откосе нагорья над Ледибургом строители выбрали идеально, чтобы создавать нужный напор в доме с остроконечной крышей внизу, но воды в нем не содержалось никогда.
Круглые стены были побелены до девственной чистоты, дно слегка посыпано чистейшим, аккуратно выровненным речным песком.
Чтобы скрыть резервуар от постороннего взгляда, вокруг насадили много сосен. И всю эту плантацию огородили колючей проволокой в двенадцать рядов.
В этот вечер у ворот стояли двое охранников, молчаливых громил, которые проверяли гостей, по мере того как машины доставляли их из большого дома.
Возбужденный, смеющийся человеческий поток, состоящий из сорока восьми мужчин и женщин, проплывал через ворота и тек по дорожке, обсаженной соснами, туда, где яму уже ярко освещали подвешенные на столбах вокруг нее лампы.
Во главе толпы этих праздных гуляк шел Дирк Кортни. Он облачился в черные габардиновые бриджи для верховой езды, начищенные до блеска сапоги с голенищами по колено, защищающие ноги от острых клыков, и белую льняную рубаху, расстегнутую почти до пояса, под которой виднелись твердые, выпуклые мышцы груди, покрытые жесткими вьющимися черными волосами. Рукава рубашки закрывали руки до самых запястий. Во рту из угла в угол перекатывалась тоненькая сигарка, поскольку обе руки были заняты: они обнимали за талии двух прижимающихся к нему с обеих сторон женщин, совсем молоденьких, с бесстыдными глазами и смеющимися накрашенными ртами.
Собаки услышали, как они приближаются, и принялись с исступленным лаем кидаться на толстые перекладины клеток, пытаясь достать друг друга сквозь проемы между этими перекладинами; животные рычали и, брызжа слюной, грызли прутья, а дрессировщики пытались криками заставить их замолчать.
Зрители, выстроившись вокруг парапета, свесились через край. Безжалостный свет прожекторов высвечивал эти лица, обнажая каждую эмоцию, каждую подробность неприкрытой жажды крови, садистское ее предвкушение – лихорадочный румянец женских щек, лихорадочный блеск мужских глаз, истерическая визгливость смеха и чересчур размашистая жестикуляция.
Еще только начались первые собачьи схватки, как маленькая чернявая девица, стоящая подле Дирка, прижав к разинутому рту сжатые кулачки, принялась визжать и дергаться, как в припадке, стонать и ахать с восхищенным, радостным ужасом. Наконец она повернулась к Дирку и спрятала лицо у него на груди; трепеща и содрогаясь, прижалась к нему всем телом. Дирк только рассмеялся, обхватив ее за талию. Когда одна собака оказалась растерзана до смерти, девица вместе с остальными зрителями пронзительно закричала, сладострастно изогнув спину. Дирк поддержал ее, а она, задыхаясь, все всхлипывала и рыдала от перевозбуждения, и тогда он отвел ее к столу с закусками и напитками, где в серебряных ведерках охлаждалось шампанское и лежали бутерброды с черным хлебом и копченой семгой.
Дирк сел за стол и, усадив девицу на колени, принялся отпаивать ее шампанским из хрустального бокала, окруженный дюжиной своих приспешников, веселый и открытый, наслаждаясь растущим напряжением перед финальной схваткой вечера, когда он выставит своего бойца по кличке Чака против кобеля своего дружка Чарльза.
– Что-то у меня дурное предчувствие, Дирк, – заявил ему Чарльз. – Мне только что сообщили, что твоя собака сбросила почти десять фунтов.
– Твоей дворняге понадобится каждый фунт, Чарльз, так что не переживай… потом будешь переживать, когда придет время.
Маленькая девица вдруг надоела Дирку, и он небрежно сбросил ее с колен, да так, что та потеряла равновесие и чуть не растянулась. Поправив юбку, она с обиженным видом надула губки, но скоро поняла, что он уже забыл о ее существовании, и потопала прочь.
